Мемуары маркизы де Ла Тур дю Пен - Наталия Петровна Таньшина

одной из тех бледных звезд, вокруг которых вращалось всё, что считало себя важным среди эмигрантов. Я там повстречала госпожу де Керсен и мадемуазель де Керсен и узнала, что пылкий аристократ Амеде де Дюрас, такой высокомерный и нетерпимый, не пренебрег 25 000 франков ренты этой молодой особы, родственницы госпожи д’Эннери. Ее мать сумела сохранить состояние, которое имела на Мартинике. Я была на шесть лет старше мадемуазель де Керсен и внушала ей сильный страх, как она сама мне потом сказала.

Отъезд в Косей наконец устроился, к моей большой радости. Леди Джернингем должна была поехать туда вперед нас. Было решено, таким образом, что я на несколько дней поселюсь у своей мачехи госпожи Диллон. Там я с большим удовлетворением узнала, что Эдвард де Фиц-Джеймс берет с собой верховых лошадей. Поскольку у меня была репутация отличной наездницы, он взял для меня дамское седло. Моя мачеха дала мне очаровательное платье для верховой езды, и мы предвкушали прекрасные прогулки.

Из Лондона мы выехали целым караваном: в одной берлине моя мачеха, я с дочерью и сыном, служанка и Флора, мулатка госпожи Диллон, а в другой госпожа де Фиц-Джеймс, Александр де ла Туш и мой муж. Потом еще старая гувернантка Бетси и, наконец, господин де Фиц-Джеймс, его лошади, конюхи и т. д.

Ночевали мы в Ньюмаркете, где проходили знаменитые скачки, которые мне было очень любопытно посмотреть. Мы остались там на весь следующий день. Это был последний день скачек, когда состязались за королевский приз. Мы провели весь день на поле для скачек, и, по счастью, редкостному для Англии, погода была прекраснейшая. Этот день сохранился у меня в памяти как один из самых интересных и занимательных в моей жизни. Наутро мы снова пустились в путь и к ночи приехали в Косей. Это было, кажется, в первые дни октября 1797 года.

Тетушка очень любила детей; она полностью завладела Юмбером. Сразу же после завтрака она уводила его к себе в комнату и занималась с ним все утро, давала ему уроки, заставляла писать и читать по-английски и по-французски. Даже одежда его была предметом ее забот. Привозилось платье, рединготы, белье и прочее — целый гардероб для моих детей. Ко мне она тоже была чрезвычайно добра. Она заметила, что я сама хорошо шью себе платья, и под предлогом приучения к рукоделию моей кузины Фанни Диллон, которая тоже находилась в Косей, приносила ко мне в комнату и предоставляла в мое распоряжение отрезы муслина и ткани всякого рода — этот знак внимания был мне тем более приятен, что я приехала из Франции одетой очень легко для английского климата.

Узнав, что мои дети еще не привиты — вакцина тогда только недавно была открыта, — тетушка взяла это дело на себя и пригласила своего хирурга из Норвича, чтобы выполнить эту операцию. Она окружала нас заботами всякого рода, и время, которое я провела в Косей, было для нас таким приятным, как только можно желать.

Нас было там много. За столом собиралось большое число близких родственников, особенно когда там бывала леди Бедингфельд. Вот кто садился за стол в первые четыре месяца: сэр Уильям и леди Джернингем с тремя сыновьями, Джорджем, Уильямом и Эдвардом, леди Бедингфельд с мужем, Фанни Диллон (дочь лорда Диллона и племянница моей тетушки леди Джернингем), мы с мужем, моя мачеха Диллон с двумя ее детьми, Бетси и Александром де ла Туш, и зятем Эдвардом де Фиц-Джеймсом и еще один наш кузен, Джон Диллон. Не забудем еще мою сестру Фанни, которую называли „маленькая", чтобы отличать от другой Фанни, моей кузины, и гувернантку. Считая доброго шевалье Джернингема и капеллана, это составляло стол на девятнадцать персон. Французский повар был превосходен, и еда обильная, без особых изысков.

Доходы, которыми располагал сэр Уильям, оценивались в 18000 фунтов стерлингов, что в Англии не считается крупным состоянием, но они вполне позволяли ему жить на широкую ногу. Дом был старый, но удобный. Часовня, где служил капеллан, была устроена на чердаке, по обычаю католиков до эмансипации{156}.

V

Вся зима прошла очень приятно. В марте госпожа Диллон, моя сестра Фанни и госпожа Фиц-Джеймс с мужем вернулись в Лондон, поскольку госпожа Фиц-Джеймс должна была рожать, а мы остались в Косей до мая. Тетушка собиралась провести лето в Лондоне, и на время ее отсутствия сэр Уильям предложил нам поселиться в хорошеньком коттедже, который он выстроил в парке. Поскольку я была на пятом месяце беременности, я предпочла не оставаться в таком уединении, боясь не доносить ребенка. С другой стороны, госпожа д’Энен метала громы и молнии по поводу продолжения нашего пребывания в деревне и настаивала, чтобы мы приехали к ней в Ричмонд, где она могла поселить нас у себя. Таким образом, мы согласились поехать туда к ней, хотя мне это было не по нраву. Но мой муж не хотел обижать свою тетушку; кроме того, у нас в Лондоне были кое-какие дела, о которых я сейчас расскажу.

Я не перечитывала предыдущие тетради моих воспоминаний и не уверена, что уже рассказывала, как по прибытии в Бостон написала своему достойному учителю господину Комбу, который тогда жил у моей мачехи госпожи Диллон на Мартинике. Мой отец устроил его на хорошее место секретаря острова. Он исполнял эту должность на Сен-Кристофе и на Тобаго и, живя в доме на всем готовом, имел возможность откладывать жалованье, так что накопил сумму в 60000 франков. Госпожа Диллон взяла у него в долг этот капитал под проценты. Когда господин Комб, находясь на Мартинике, узнал о нашем прибытии в Бостон и о нашем намерении купить землю, этот прекрасный человек, любивший меня, как отец, задумал присоединить эту сумму, свое единственное богатство, к тем средствам, которыми мы располагали, чтобы позволить нам купить более значительное владение и потом переехать к нам туда.

Тогда он попросил госпожу Диллон о возвращении одолженного капитала. Она не только отказала ему в этой просьбе, но и отказалась даже назначить срок возвращения. В отчаянии от крушения своих планов он убеждал, угрожал, но все было бесполезно. Каждый корабль, приходивший в Соединенные Штаты с Мартиники, приносил мне письмо от него. Он писал мне, что не отваживается покинуть госпожу Диллон в надежде, что благодаря личному присутствию сумеет вырвать у нее хоть что-то. Тем временем госпожа Диллон уехала в Англию. Перед ее отъездом бедный господин Комб, оставшийся на Мартинике, получил от нее