От Вознесенского проспекта до реки Пряжи. Краеведческие расследования по петербургским адресам - Георгий Иванович Зуев

год появились сведения: «Михайлова Анна Андреевна, жена коллежского асессора, Офицерская 57/24» (№ 24 дом имел по набережной реки Пряжки). Кончились праздники, и начались будни семейной жизни. Каждое утро Сергей Дмитриевич регулярно направлялся к себе на службу в департамент, на Галерную, в Николаевский дворец. Как начальник отделения по понедельникам и пятницам, от 12 до 16 часов, он обычно принимал посетителей.

К. А. Сомов. Портрет А. А. Михайловой. 1897 г.

Анна Андреевна погрузилась в домашние хлопоты. Шло время, подрастали сыновья, приходили и уходили радости и печали, но дружба с братом, зародившаяся в детстве, с годами еще более крепла. Этому во многом способствовали общие интересы к искусству, их совместная в нем работа. Анна Андреевна под руководством брата и частично по его рисункам с большим успехом продолжала работать в области художественных выставок, активно помогала живописцам, участвовавшим в вернисажах.

Константин Андреевич писал ей, даже ненадолго отлучаясь из Петербурга, а с момента отъезда за границу превратил корреспонденцию сестре в настоящую летопись своей жизни в Америке и Франции. Но это будет потом, а пока они часто виделись, посещали выставки и концерты. Летом Константин Андреевич со своими родителями по-прежнему жил в Мартышкине, на той же Пасторской улице. Неподалеку от родителей снимала дачу и семья Михайловых. Поэтому дети Анны Андреевны постоянно жили у бабушки с дедушкой, играли со своими двоюродными братьями (детьми Саши Сомова), вовлекали в свои забавы и дядю Костю, или «дяденьку Констянкина». Дети позировали художнику. Сын Анны Андреевны, Женя Михайлов, вспоминал: «В это лето (1901 г.) я первый раз позировал Константину Андреевичу. Я был посажен на табуретку около дачи и помню, до чего утомительно и скучно было мне, подвижному ребенку, сидеть, да еще неподвижно, даже не понимая, для чего это делается. Результатом этого позирования (а оно продолжалось несколько дней) был прекрасный этюд маслом, неоднократно выставлявшийся как "Женя Михайлов", и акварель на толстом торшоне, на котором крупно изображено мое лицо, искаженное от плача. К крайнему моему сожалению, местонахождение этой акварели неизвестно…».

После переезда Анюты на Офицерскую Константин Андреевич Сомов жил вместе с родителями в доме № 97 по Екатерингофскому проспекту. Комната Кости, с двумя окнами, выходящими во двор, площадью несколько более двадцати метров, имела две двери – одна в прихожую, другая в кабинет отца. Ранее скромно обставленная комната преобразилась, заполнилась дорогими старинными вещами и мебелью, до которых Константин Андреевич был большой охотник. Прекрасная горка начала постепенно украшаться фарфором – коллекционной страстью художника. Уютный диван красного дерева, дорогие красивые портьеры, старинный восьмиугольный столик солидно смотрелись в уютной комнате. Андрей Иванович специально для сына оборудовал на четвертом этаже дома небольшую мастерскую, создав в ней полуверхнее хорошее освещение. Правда, в мастерской не было воды и зимой она не отапливалась, поэтому художник пользовался ею редко, и она постепенно превратилась в складское помещение.

Комната Константина Андреевича продолжала пополняться новыми красивыми вещами. По случаю был приобретен старинный рабочий стол красного дерева, специально сделанный когда-то для художника. Его верхняя крышка снималась, и выдвигался пюпитр, который можно было поставить под любым углом.

Имелось большое количество небольших ящичков и отделений для хранения красок, растворов и кистей. Несколько больших нижних ящиков стола предназначались для хранения бумаги. Этот стол и стал для художника его портативной мастерской. В комнате также установили прекрасный кабинетный рояль, заказанный у Стенвея, оформленный под старинный инструмент. Он имел очень приятный звук, напоминавший клавесин, и прекрасно вписался в интерьер комнаты. После смерти Андрея Ивановича в комнату переместилась часть картин и рисунков, Константин Андреевич продолжал пополнять коллекцию новыми покупками.

Анюта имела свой дом. Костя пропадал в Париже. Старики остались одни в старом родовом гнезде, из которого улетели их любимые птенцы. В октябре 1897 года Андрей Иванович писал дорогому другу и сыну Косте: «Вот ты, наконец, в Париже… Мысль об этом весьма утешает меня в разлуке с тобой. Чего бы я ни дал, чтобы сделаться снова молодым и быть на твоем месте: жить в таком центре интеллигенции и всякого научного и технического движения, иметь там подле себя такого человека, как Бенуа, с которым можно делиться мыслями и впечатлениями, видеть несчетные сокровища искусства… Поэтому я не только не грущу по тебе, а сердечно радуюсь за тебя… Я верю, что ты разовьешься в хорошего художника, если будешь усердно работать… Эти мысли утешают меня в минуты, в которые чувствуется твое отсутствие. А это бывает преимущественно тогда, когда я вхожу в твою опустевшую комнату, или тогда, когда в долгий вечер я и мама сидим одни по своим углам и сходимся только за вечерним чаем, при питье которого твое место остается пустым… Первые дни после твоего отъезда нам было довольно жутко…».

Константин Андреевич Сомов являлся одним из ведущих художников круга «Мир искусства», общества живописцев, группировавшихся вокруг издаваемого под руководством С. П. Дягилева и А. Н. Бенуа одноименного журнала, выходившего в 1894–1904 годах. Начиная с 1898 года и вплоть до 1903-го выставки «Мира искусства» объединяли мастеров, весьма различных по своим творческим позициям.

С «Миром искусства» сотрудничали и выставлялись там В. А. Серов и И. И. Левитан. Представителей «Мира искусства» критика не жаловала и не щадила. Стасов, самый непримиримый критик этого течения, считал, что Сомов вместе с Врубелем являются типичными представителями декадентства. Маститый старец презрительно, но добродушно высказывался по поводу сомовских «каракулей, раскоряк и смехотворных боскетов», считая, что это не искусство, а «только невинные детские шалости». Стасову вторили и учитель К. А. Сомова по Академии художеств – И. Е. Репин, и его собственный отец – А. И. Сомов. Репин искренне сокрушался, что «способный юноша» Костя Сомов притворно напускает на себя «детскую тупость в красках», «идиотизм» в композициях с «маленькими, выломанными уродцами». Отец же, трижды побывав в феврале 1898 года на Дягилевской выставке, писал сыну в Париж не только об «умышленно картавом младенческом лепете», но и о том, что «странное впечатление производит на нас, стариков, Дягилевская выставка. Много на ней сущего хлама и вычурной ерунды, но среди чепухи попадаются там и сям попытки оригинально художественные и здоровые. На ваше декадентское направление я смотрю только как на резкий протест против того бесчувственного фотографирования природы, которому в течение сорока лет предавались наши художники, например Шишкин, Крамской, Орловский и иные. Но дай Бог, чтобы этот протест, освободившись от крайностей, привел к чему-нибудь путному, а не выродился в юродство… В Эрмитаже у нас теперь большая возня. Государь захотел, чтобы в заново отделанном эрмитажном театре давались для царской фамилии и избранных лиц двора балетные