Смутное время - Николай Иванович Костомаров

Начальники из поляков были уверены, что это не тот, который царствовал в Москве и которого считали убитым, но отклоняли разговоры об этом и говорили: «Нужно, чтоб он был тот самый, – вот и все!» Для успокоения тех, которые заявляли сомнения, выдумывали разные выходки. Какой-то из товарищей, Тронбчевский, говорил: «Хоть бы все уверяли меня, что он тот самый, который царствовал в Москве, я не дам себя уговорить! Я хорошо знаю первого. Я был с ним под Новгородом-Северским». Тронбчевский вошел с цариком в разговор при свидетелях и начал ему вспоминать о прежних событиях; он умышленно говорил не так, как было, а царик поправлял его и говорил, как было и как Тронбчевский считал правильным. Тогда при множестве своих товарищей этот Тронбчевский сказал: «Милосердый царь! Признаюсь тебе; здесь был в войске один такой человек, что не считал тебя за того, кто царствовал в Москве. Но теперь Дух Святый осиял его, и он верит, что ты тот самый!» Царик улыбнулся. Этой комедии достаточно было, чтоб на время поддержать если не веру, то приличие веры в существо Димитрия.

Так стояло это полчище до просухи; никто его не беспокоил. Новые силы еще подходили к Димитрию. Прибыли еще три тысячи запорожцев. Эти люди то приходили, то уходили и вновь приходили. Заруцкий еще до прихода Рожинского отправился на Дон и теперь возвратился со свежим отрядом: в нем было тысяч до пяти. Названый Димитрий все более и более показывался царем, преимущественно черни. Он велел объявить, что в боярских имениях, где владельцы не признают его, подданные крестьяне могут овладеть имуществом их; земли и дома их делаются крестьянскими животами, даже их жен и дочерей крестьяне могут взять себе в жены или в услужение[541].

III. Ополчение Шуйского. – Волховская битва. – Царик Димитрий под Москвою. – Битва на реке Химке. – Действия Лисовского в Рязанской земле

Когда в Северской земле собирались тучи на царя Василия Шуйского, сам царь Василий в январе женился на той самой княжне Марье Петровне Буйносовой-Ростовской, на которой ему предлагал жениться первый Димитрий. Наступала весна; царское войско отправилось в поход под главным начальством царского брата Димитрия Ивановича Шуйского[542]. В этом войске были дворяне и дети боярские разных городов, но значительная часть его состояла из татар мещерских, касимовских, кадомских, темниковских и арзамасских. Каждого уезда татары составляли особый отряд под начальством выбранного головы. Пока войско собиралось, Димитрий Шуйский с воеводами стоял в Белеве[543], а потом двинулся к Волхову.

Услыхавши, что войско Шуйского двинулось на «вора», поляки, стоявшие в Кромах с Рожинским, прибыли снова в Орел. В самый день их прихода сделался пожар в Орле и загорелся дом, где жил царик. Он должен был бежать в ставку Рожинского, на предместье. Отсюда он двинулся к Волхову. Войско Димитрия из Орла поспешило к Волхову. 10 мая за десять верст с небольшим от Волхова сошлись враждебные силы. Передовая часть Рожинского сцепилась с передовым полком царского войска. Московские люди под начальством Голицына бежали, привели в беспорядок большой полк, пробились сквозь него и достигли до сторожевого полка. Но этим полком начальствовал человек похрабрее и поискуснее других – князь Иван Куракин, тот, который прошедшею зимою отбил вора от Брянска. И теперь он отразил поляков, хоть и сам потерпел; немецкая рота, служившая в московском войске, тогда вся пропала; зато у царика пропала целая хоругвь Тупальского, которая далеко от своих увлеклась вперед и наткнулась на храбрый сторожевой полк. Стало смеркаться. Поляки воротились в свой обоз, русские – в свой.

Утром 11 мая Рожинский двинул в бой против московских людей все войско. Московские люди стали за болотом, которое трудно было перейти. «Они, – говорили поляки, – думают, что мы такие простаки, что так и полезем в болото, не рассмотревши хорошенько места!» Поляки начали искать удобного места для переправы и нашли его. В то же время пришло в голову слугам, которые находились при возах, натыкать значков в возы; возы двигались, поднялась пыль. Московские люди не могли различить хорошенько возов, видели только в облаке пыли значки и вообразили, что, должно быть, идет огромное войско. Московские воеводы рассудили, что вступать в бой опасно, – лучше уйти к Волхову. И приказали они отправлять наряд. Нашелся изменник, сын боярский, каширянин Иван Лихарев: он перебежал к Рожинскому и объявил, что московские люди хотят уходить и уже отправили наряд; поляки нарочно задерживали возы вдали, чтоб московские люди не могли разобрать, что там такое, а сами стали переправляться через болото. Тогда московские люди решительно потеряли дух и бежали в беспорядке; их свирепо преследовали поляки верст двадцать, отняли у них наряд и догнали до засеки. То была большая деревянная стена с земляным присыпом. Такие стены тянулись на сотни верст, они охраняли государство от татарских набегов. По длине засеки стояли башни, а кое-где в стенах проделаны были ворота. Когда пришлось московским людям вбегать в такие ворота и тесниться, поляки наперли на них со всех сторон и жестоко их побили. По степи, где бежали московские люди, лежало чрезвычайно много трупов, они долго оставались без погребения; целое лето после того ветер разносил по окрестностям смрад от гниющих людских и конских тел. Победителям, кроме пушек, досталось много разного оружия.

«Вот, – говорили поляки, – как их Бог покарал за гордость! Они хвалились, что дойдут до Киева, а теперь поражены от малого польского войска; их тысяч сто, а наших каких-нибудь тысяч пять, и мы их таки побили».

Через день потом, 13 мая, Рожинский подступил под Волхов; там, кроме гарнизона, заперлось тысяч пять убежавших с поля битвы. Старшими в Волхове были князь Третьяк-Сеитов да Гедройц, последний был родом литвин; проживал он когда-то на Запорожье, оттуда убежал в Московское государство и там уже усвоил московскую народность. Болховцы сперва отбивали приступы, но в среду, 14 мая, рассудив, что нельзя им удержаться, сдались и присягнули царю Димитрию[544].

Волховская победа значительно поддержала Димитрия. Поляки стали верить в его родовое счастье и обращались с ним уважительнее, а он понимал, что без поляков существовать не может. Он собрал их и говорил: «Я надеюсь с вашею помощью скоро сесть на столице предков! Заплачу вам тогда за все ваши труды и отпущу в отечество. Умоляю вас не покидать меня! Когда я буду государем в Москве, и тогда без поляков не могу я сидеть на престоле; хочу, чтобы при мне всегда были поляки: один