Can’t Stop Won’t Stop: история хип-хоп-поколения - Джефф Чанг

Сколько бы тюрем мы ни построили, этого будет недостаточно. Нам не хватит полицейских или правительственных программ, чтобы сдержать взрыв преступности. Мы как нация должны действовать сейчас, и мы должны действовать решительно [9].

ВОЗВРАЩЕНИЕ ХИП-ХОП-АКТИВИЗМА

Браун и Молодежная оперативная группа услышали достаточно. Такер не только публично вынесла сор из избы – она, казалось, призывала правительство обрушить гнев на хип-хоп-поколение, утверждая, что законы о зачистке, новые тюрьмы и профилирование были недостаточными мерами, потому что молодежная культура также нуждается в регулировании. Необходимо было сдерживать не только тела, но и умы. Сформулировав более широкую основу для политики сдерживания, Такер превратила дебаты о женоненавистничестве и насилии в культуре хип-хопа в нечто гораздо худшее: она обратила старшее поколение против своих собственных детей, заставила их присоединиться к своим врагам в широкой политической борьбе и культурной атаке на цветную молодежь.

В ответ Молодежная оперативная группа организовала хип-хоп-сообщество Атланты, инициировав серию форумов по защите и конструктивной критике хип-хопа. Форумы собрали исполнителей: Goodie Mob, Тупака и Афени Шакуров, Лила Джона с группой The Eastside Boyz – и усадили их за один стол со старейшинами, юристами, учеными, активистами и поэтами. Молодежная оперативная группа стала катализатором бурной реакции в активистском движении, искусстве и звукозаписывающей индустрии. Сегодня принято считать, что именно работа Молодежной оперативной группы послужила толчком для случившегося в конце десятилетия подъема Атланты на передовые позиции как в рэп-индустрии, так и в хип-хоп-активизме.

По всей стране лидеры хип-хопа заняли схожие позиции. Они не пытались в стиле Такер задушить или наказать артистов – они пытались создать чувство общности и ответственности, а также определить новую практику политики и культуры. Задача состояла, как сформулировала во время слушаний по гангста-рэпу Максин Уотерс, в том, чтобы «принять и трансформировать [гангста-рэп], а не противостоять ему, изолировать или маргинализировать» [10]. Хип-хоп-активисты имели дело с уникальным парадоксом: поколение с самым широким в истории доступом к медиа и культуре оставалось таким же маргинальным козлом отпущения для политиков, как и все предыдущие поколения черной молодежи. Они называли себя хип-хоп-активистами, потому что это понятие отражало их представление о взаимосвязи культуры и политики. Хип-хоп, несмотря ни на что, оставался единственным способом восстановить и определить свою поколенческую идентичность.

Как ни странно, поколение хип-хопа было по меньшей мере столь же (если не более) политически активно, как и поколение борьбы за гражданские права. В 2001 году опрос первокурсников Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе – самое надежное документальное подтверждение настроений среди студентов – показал, что почти половина из них за последний год участвовали хотя бы в одной организованной демонстрации. Это было в три раза больше, чем по результатам самого первого опроса, проведенного в 1966 году, когда движение за гражданские права находилось на пике.

В период борьбы за гражданские права сформировался образ политического движения: пикетирующие толпы на Национальной аллее, внимающие речам Мартина Лютера Кинга. По мнению старшего поколения, если молодежь не бастует в Вашингтоне, то никакого движения нет. Однако хип-хоп-активизм в основном проходил незаметно для федеральных радаров. Урезание полномочий федеральной власти, лоббисты, финансирующие избирательные кампании, а также символическая политика сделали так, что добиться решения проблем на Капитолийском холме стало почти невозможно. В период между Уотергейтом и Моникагейтом национальная политика чаще всего была второстепенной формой развлечения. Зачем же идти маршем на Вашингтон?

Битва не на жизнь, а на смерть происходила на местном уровне, где активисты хип-хопа сражались на улицах, в районах, школьных советах, мэриях, законодательных собраниях штатов и корпоративных офисах. Но на сей раз за этим не собирался наблюдать весь мир; и глобальные медиамонополии могли бы уже убедиться в этом. Хип-хоп-поколение продвигалось вперед в сложном мире более запутанными путями, чем предыдущие поколения.

Самой заметной стала Всеобщая сеть активистов хип-хопа, где Расселл Симмонс собирал свою хип-хоп-армию. Организация должна была объединить рэперов, ученых, лидеров музыкальной индустрии, правозащитников и политиков для продвижения социальных изменений. Однако наиболее важная работа велась на местном уровне, вне традиционных институтов. В Чикаго, Бруклине и Окленде активисты хип-хопа использовали граффити, бибоинг и диджеинг, чтобы просвещать людей по вопросам образования, реновации запущенных районов и ювенальной юстиции и призывать их к борьбе. В Луисвилле они боролись с запретами книг и комендантским часом для молодежи. В Области залива Сан-Франциско и в Бронксе они объединялись, чтобы остановить распространение исправительных учреждений для несовершеннолетних. В Альбукерке активисты выбили членов городского совета, поддержавших строительство шоссе через заповедные земли индейцев. В кампусах по всей стране они боролись за профсоюзы, повышение прожиточного минимума и против подпольных мастерских и компаний, инвестировавших в тюремную индустрию.

В предисловии к Будущему 500 (The Future 500) – новаторскому исследованию, проведенному силами пятисот американских хип-хоп-активистов и молодежных организаций, – Уильям Апски Уимсатт написал: «Молодые люди замечают, что единственные вещи, которые нельзя купить, продать, кооптировать или прорекламировать, – политическая самоорганизация и инакомыслие» [11].

БОЛЬШЕ ВОЙНЫ

Новое тысячелетие началось не с апокалипсиса проблемы 2000 года[295] и не с исполнения туманного пророчества, но с вполне реального социального взрыва, вызванного десятилетней постоянно расширяющейся войной с молодежью.

Улицы Нью-Йорка заполонили хип-хоп-активисты, протестовавшие против «времен Джулиани». Мэр Руди Джулиани проводил кампанию абсолютной нетерпимости, направленную на искоренение мелких преступлений, вызванных низким качеством жизни, и ставшую апофеозом теории разбитых окон. Кампания била по молодежи, бедным, бездомным и цветным. Модель нулевой терпимости распространилась по городским центрам всей страны. Она наделила властью особый тип копов-творивших беззаконие. Летом 1997 года ни в чем не повинного гаитянского иммигранта Эбнера Луима арестовала полиция в ходе разгона драки возле афро-карибского ночного клуба в Бруклине. Полицейские изнасиловали Луима шваброй в душевой семидесятого участка.

Ударными отрядами кампании стали подразделения полиции Нью-Йорка по борьбе с уличной преступностью, мобилизованные в бедные кварталы на границах деловых районов. В 1997 и 1998 годах они остановили и обыскали сорок пять тысяч человек, в основном молодых чернокожих или латиноамериканских мужчин. Предполагалось, что они будут пресекать мелкие преступления, но сами их действия были мелкими и ничтожными: они произвели немногим менее девяти тысяч арестов.

В феврале 1999 года из многоквартирного дома жилого комплекса «Саундвью» в двух кварталах от «Бронкс-Ривер» поступило сообщение об изнасиловании. Четверо полицейских прибыли на вызов и обнаружили худощавого иммигранта из Сенегала, вопросительно смотрящего на них из вестибюля. Когда Амаду Диалло полез в карман за бумажником, полицейские произвели сорок один выстрел. В сенегальца попало девятнадцать пуль. И таких жертв было очень много: Юн Синь Хуан, шестнадцатилетний американец китайского происхождения; Гидоне Буш, тридцатиоднолетний еврей-хасид; Патрик Бейли, двадцатилетний иммигрант с Ямайки; Энтони Баез, двадцатидевятилетний пуэрториканец.

Через три недели после вынесения оправдательного приговора копам-убийцам Диалло полицейский под прикрытием подошел к американцу гаитянского происхождения Патрику Дорисмонду с вопросом, где можно купить наркотики. Дорисмонд отказался отвечать: он пытался наладить свою жизнь и не хотел неприятностей. Однако коп напирал; завязалась перепалка. Дорисмонд был убит выстрелом в грудь. На его похоронах в Бруклине полицейские устроили провокацию в похоронной процессии: они заявились в защитном снаряжении, а затем подошли к скорбящим с дубинками, чтобы произвести аресты. Из окон бруклинских домов на них обрушился град камней и бутылок. В следующем месяце хип-хоп-активисты начали проводить яростные уличные протесты.

В Лос-Анджелесе, в округе Рэмпарт, в том самом районе, где расположены кварталы Уэстлейк и Пико-Юнион, которым крепко досталось от полиции и СИН после беспорядков 1992 года, разразился самый крупный полицейский скандал в американской истории. В Рэмпарте жулики из подразделения по борьбе с бандами CRASH (Community Resources Against Street Hoodlums – Общественные ресурсы против уличных хулиганов) решили сами освоить бандитский стиль жизни. Они обустроили «хату CRASH», куда водили проституток, чтобы трахаться и упарываться, воровали и перепродавали конфискованный кокаин, подбрасывали членам банд оружие и наркотики, убивали или калечили их.

Точно так же, как все терпели жестокость нью-йоркского отдела по расследованию уличных преступлений, в том числе совершаемые им убийства, беззаконие, которое учиняли CRASH в Рэмпарте, оставалось незамеченным. Политики требовали отчетности, которая бы подтвердила их чистые намерения в битве с преступностью и молодежью: аресты, конфискации, обвинения – всё что угодно. Средства