Грозя бедой преступной силе...: Летучий боевой отряд Северной области (Том 1) - Григорий Кан

Как следует из послания к отцу из Пистои от июня 1903 г., Лебединцев по-прежнему много ходил пешком: «Сегодня я сделал около 25 километров, но здесь наверху так прохладно, что солнце ничуть не печет, а только приятно греет. Теперь здесь переночую, а завтра дальше до Porretta»1811.

По возвращении в Одессу он понемногу отдаляется от той среды, к которой принадлежала его семья. Постепенно он отринул от себя все условности и правила светской жизни1812. Для обозначения всего лицемерного, неискреннего и пошлого у него даже появилось специальное слово, не слишком, правда, оригинальное в те годы, — «буржуйность»1813.

Еще с первых лет студенчества, чтобы материально не зависеть от родителей, Лебединцев начал сам зарабатывать себе на жизнь — уроками1814. А несколько позже изменился и тип женщин, с которыми он встречался. Яркое описание этой перемены оставил Жаботинский: «...Однажды я встретил его в парке с девицей совсем другого типа. Все ее вспомнят: некрасивая, худые щеки, суровые горящие глаза, тугой клубок бесцветных волос на затылке, насморк; <...> шляпка сползала то на лоб, то на уши, так она резко мотала головой, <...> стоптанные посеревшие башмаки, и одна из кнопок на боку юбки не застегнута или оторвана. Теперь они давно вымерли, но тогда они-то и разносили весну».

Лебединцев был так увлечен беседой с ней, что не сразу заметил своего друга. А когда всё же увидел его, то кивнул ему и свернул с девушкой в другую сторону. Затем, при свидании с Жаботинским, поведал: «Зовут ее товарищ Маня. Бесстрашная какая-то, долго головы не сносит»1815.

Вскоре Лебединцев и Жаботинский вместе сидели на полулегальном предновогоднем (скорее всего, накануне 1904 г.) студенческом «балу», который считался чуть ли не главным революционном событием каждого сезона. Лебединцев поднял бокал, чтобы чокнуться. Последовавший диалог Жаботинский описывает так:

«— За кого? — спросил я <...> — Мандорла (так Лебединцев называл Дельи Аббати. — Г. К.) или Маня?

— Конечно, Маня, — сказал он. — Впрочем, ее, кажется, Соней зовут. Неважно. За всех за них.

— Смотри, Всева, из твоей „программы жизни“ выпало третье звено. Ты мне тогда в классе сказал: астрономия, музыка, женщины...

— Выпало, — подтвердил он. — Никогда и не было. Детское бахвальство. А теперь есть, пиши: номер третий — революция. Это куда музыкальнее, чем даже Мандорла, и куда астрономичнее»1816.

* * *

После очередной студенческой сходки, где, по утверждению Зильберштейна, Лебединцев даже председательствовал, терпение учебного — а также и полицейского — начальства наконец лопнуло1817. 20 февраля 1904 г. Лебединцева уволили из Новороссийского университета без права поступления в высшие учебные заведения на территории России1818. Одновременно он был арестован и просидел полгода в одесской тюрьме. Во время отсидки Лебединцев занимался изучением древнееврейского и испанского языков. В конце августа 1904 г. он вышел на свободу «под надзор полиции».

По освобождении Лебединцев временно отходит от общественной жизни. Его вновь потянуло к астрономии1819. 25 октября 1904 г. на правах сверхштатного астронома он поступил в Николаевскую главную астрономическую обсерваторию в Пулково. Согласно последующему (май 1907 г.) отзыву директора обсерватории О. А. Баклунда, «в работах своих проявил как усердие, так и интерес»1820.

Историк Л. М. Васильева по документам обсерватории уточняет отдельные факты. Лебединцев в Пулково занимался астрометрическими измерениями и вычислениями, а также составлением каталога фундаментальных звезд1821. По данным Зильберштейна, в начале 1905 г. Лебединцев, услышав «первые раскаты приближающейся революции», периодически отлучается в Петербург,

чтобы ощутить биение революционной стихии. Он вращается в эсеровских кругах и сближается с некоторыми рабочими Путиловского завода1822. Однако астрономия всё же оставалась для него приоритетом. Виднейший астрофизик А. П. Ганский, разумеется, не случайно выбрал именно Лебединцева своим «ассистентом в снаряженную обсерваторией экспедицию для наблюдения полного солнечного затмения 17 августа 1905 года в Испании»1823. Наблюдать затмение нужно было при полевых условиях в деревне (ныне — городе) Алькосебре, и личные качества ассистента играли при этом важнейшую роль1824.

Работа проходила не без сложностей: оборудование перевозилось на лодке по горной реке, инструменты были выведены из строя пыльной бурей, их пришлось ремонтировать. Во всём этом Лебединцев принимал самое деятельное участие1825. В день затмения 17 (30) августа погода была не слишком благоприятна, поэтому не всю намеченную программу удалось выполнить. Тем не менее значительная часть наблюдений прошла успешно1826, и Лебединцев, несомненно, справился со своей задачей, собрав очень ценный материал и зафиксировав в своем научном дневнике различные явления, сопровождавшие затмение1827.

По дороге в Испанию неутомимый и любознательный Лебединцев осматривает всякие достопримечательности. В письме к родителям от 8 (21) июля 1905 г. из Льежа (Бельгия) он сообщает, что завтра планирует посетить художественную выставку. Из Испании он собирается поехать в Одессу, а оттуда — в Пулково. Денег у него катастрофически не хватает, хотя, как всегда, он очень экономит на себе. Поэтому Лебединцев, что для него совсем не характерно, просит мать выслать на почту в Валенсию до востребования 100 рублей1828.

Что находил Лебединцев в астрономии? Почему его так тянуло к этой науке? По мнению Зильберштейна, Лебединцев — поэт и романтик — уходил в небесные сферы от земной пошлости, скучного круговорота человеческого бытия, «невыносимых теснин земного плена», «жалких условностей человеческого быта»1829. То же, но более образно выразил хорошо знакомый с Лебединцевым писатель М. А. Осоргин: «Астрономия была его поэзией, и не цифры междупланетных расстояний, не отклонение лучей, не анализ спектра звезд манил его, а космос, идея вселенной, самый блеск этих звезд, их мистика, их ответное душе горение в беспредельном»1830.

Жаботинский, видевший Лебединцева в конце лета или в начале осени 1906 г. за ночными занятиями в обсерватории, принадлежащей Одесскому отделению Пулковского центра, писал, что никогда не забудет той ночи: «Вероятно, вообще нет на свете такой декоративной подделки под средневековье: купол, тьма, невиданные инструменты, кресло, раздвигающееся на зубчатых колесах словно для пытки, и человек