Финал в Китае. Возникновение, развитие и исчезновение белой эмиграции на Дальнем Востоке - Пётр Петрович Балакшин

На заседаниях Потсдамской конференции Сталин не упускал возможности ставить своих западных союзников в известность относительно японских запросов о посредничестве в деле заключения мира. Делал он это с целью представить себя в положении верного союзника Америки и Англии, пока в Европе, в нарушение ранних соглашений, он упорно проводил свои агрессивные планы. Кроме того, японское предложение о посредничестве наполняло его сознанием своей важности и значительности в международных делах.

Лихорадочные действия японского правительства давали ему возможность судить, насколько трагично положение Японии. И все же Сталин предпочел ждать, и он ждал бы еще недели и, может быть, месяцы, если бы не одно непредвиденное для него событие – взрыв первой атомной бомбы.

Оружие массового истребления

Еще задолго до Ялтинской конференции президенту Рузвельту и его ближайшему окружению стало известно, что особо засекреченный проект «Манхэттен» быстро приближался к успешному завершению[266]. Генерал Гровс, глава проекта, в конце декабря 1944 года сообщил генералу Маршаллу, что первый образец этой работы будет готов в августе 1945 года, следующий – перед концом года, и затем последует планомерное производство одного за другим. Речь касалась создания нового оружия массового истребления необыкновенно разрушительной мощности, превышающей в неисчислимой степени разрывную силу существующих взрывчатых веществ.

Данные генерала Гровса не произвели должного впечатления на президента Рузвельта и его высших военных сотрудников, и новое оружие, пока еще в лабораторном состоянии, не упоминалось на Ялтинской конференции и не принималось в расчет в обсуждении планов поражения Японии, в которых по-прежнему решающими факторами считались десантные операции на острове Кюсю и маньчжурские операции Советской армии.

В конце апреля военный министр Стимсон передал президенту Трумэну докладную записку генерала Гровса, в которой сообщалось, что в течение четырех месяцев «мы, по всей вероятности, будем обладать страшным оружием, когда-либо существовавшим за историю человечества, одна бомба которого в состоянии разрушить целый город»[267].

Пробный взрыв первой атомной бомбы произошел 16 июля 1945 года вблизи Аламогордо, в пустыне штата Нью-Мексико. Результат испытания превзошел самые оптимистические ожидания ученых и инженеров проекта «Манхэттен». Первая бомба была взорвана наверху стофутовой железобетонной башни. Огромная белорозовая колонна, рванувшаяся к небу, дала представление о неиспытанной еще на земле высочайшей температуре. В радиусе одной с лишним мили все было испепелено и обуглено, без малейшего признака животной или растительной жизни. Пробная бомба равнялась только малой части боевой бомбы, взорванной тремя неделями позже над Хиросимой, но тогда она уже дала ясное представление о потрясающей, неведомой до сих пор разрушительной силе.

Президент Трумэн знал о подготовке первого испытания атомной бомбы и на пути в Европу на корабле «Августа» с нетерпением ожидал его результата. Уже будучи в Потсдаме, он узнал об успехе опыта. На следующий день по прибытии Стимсона в Потсдам Трумэн, государственный секретарь Бёрнс, адмиралы Лэхи и Кинг и генералы Маршалл и Арнольд обсудили возможный физический и психологический эффект от взрыва атомной бомбы в Японии в вопросе ее капитуляции и положение Советского Союза в связи с его готовностью начать войну против Японии.

Адмиралы и генералы по-прежнему придерживались мнения, что участие Советского Союза в войне необходимо, так как атомная бомба является еще неиспытанным оружием, что только лишний раз подтвердило обычный консерватизм военных экспертов.

Британское правительство следило с интересом за развитием проекта «Манхэттен», в котором принимали участие и английские ученые. Понятен поэтому интерес Черчилля к новому оружию, способному приблизить срок окончания войны.

В тот же день, после свидания с Трумэном, Стимсон посетил Черчилля и положил перед ним лист бумаги, на котором было написано: «Младенцы успешно появились на свет».

В отличие от мнения американских военных экспертов, Черчилль считал, что атомная бомба окажется решающим фактором не только в войне с Японией, но и в спорах со Сталиным относительно послевоенных проблем Европы.

«Для того чтобы сломить японское сопротивление военной силой и ярд за ярдом завоевать страну, потребуется один миллион американских жизней и полмиллиона или больше британских, если мы пошлем их туда, так как мы решили разделить агонию. Теперь эта кошмарная картина исчезает и вместо нее появляется видение – справедливое и обещающее, как это казалось тогда, – окончание войны одним или двумя ударами. Я сразу подумал, что японский народ, доблестью которого я всегда восхищался, найдет в призраке этого сверхъестественного оружия предлог спасти свою честь и освободить себя от обязательства погибать до последнего человека[268].

Черчилль считал, что при наличии атомной бомбы помощь Советского Союза не является желательной и что окончание войны с Японией не зависит больше от вмешательства Советской армии с возможным продлением ненужного кровопролития.

«Нам больше не нужно просить их об одолжении… Теперь ясно, что Соединенные Штаты не желают участия Советского Союза в войне против Японии».

Страшная разрушительная сила нового оружия массового истребления невольно вызвала колебания морального характера: воспользоваться им или нет и какое оправдание подвести под это использование. Еще за месяц до испытания бомбы британское правительство дало принципиальное согласие на использование нового оружия. Окончательное же решение оставалось в руках президента Трумэна, который руководился рекомендацией особого комитета научных атомных работников, составленного из таких известных ученых, как Дж. Роберт Оппенгеймер, Артур X. Комптон, Эрнст Лоуренс и Энрике Ферми. В этой рекомендации говорилось, что атомная бомба должна быть использована против врага и сброшена без всякого предупреждения над таким населенным пунктом, который полностью показал бы ее разрушительную силу.

«Мы не можем предложить никакой технической демонстрации, которая могла бы привести войну к концу, и у нас нет никакой альтернативы, кроме прямого использования ее.

Исторический факт остается фактом, о котором следует судить в будущем, – решение, воспользоваться или нет атомной бомбой для принуждения Японии, никогда не являлось вопросом. У нас было единодушное, автоматическое, непоколебимое согласие»[269].

У глав западных союзников было понятное колебание относительно атомной бомбы, иначе они бы не возвращались к этому предмету время от времени.

«Окончательное решение, где и когда бросить атомную бомбу, оставалось за мной. Я признавал атомную бомбу, как военное оружие, и никогда не колебался в том, что она должна быть использована. Высшие военные советники при президенте рекомендовали использование ее, и, когда я сказал об этом Черчиллю, он ответил без малейшего колебания, что считает нужным пустить в ход атомную бомбу, если она приведет к окончанию войны»[270].

Советская реакция

Когда на Потсдамской конференции Трумэн сказал Сталину о новом оружии необыкновенно мощной разрушительной