Финал в Китае. Возникновение, развитие и исчезновение белой эмиграции на Дальнем Востоке - Пётр Петрович Балакшин

войск. Обычно спокойный, Матковский нервничал, в спорах почти не принимал участия, но обещал поговорить с Акикуса и просить его о помощи. На вопрос одного из присутствующих, собирается ли он покинуть Харбин, Матковский несколько смутился и ответил, что преждевременно думать об отъезде до совещания Власьевского с Акикуса.

Совещание генерала Власьевского с начальником военной миссии не дало никаких результатов, так как Акикуса никак не мог связаться со штабом Квантунской армии. Он обещал сделать все возможное для тех, кто пожелал бы выехать из Маньчжурии в Китай. Он повторил требование миссии и через Власьевского поручил Родзаевскому составить сообщение на русском языке об отношении Бюро к начавшейся войне и в тот же вечер передать его для русских слушателей.

Генерал Акикуса находился в крайне нервном состоянии: он почти плакал, говоря о возможной капитуляции Японии. Он запрашивал через каждый час штаб Квантунской армии, но телефонная связь была прервана или чересчур загружена.

Родзаевский выработал самостоятельно план ухода из Харбина в случае быстрого появления советских войск. По этому плану все желавшие покинуть Харбин должны быть готовыми к 14 августа. Он обещал добиться от японской военной миссии средств, оружия и продуктов. Бюро должно было приготовить паспорта на чужие имена. Каждый должен был взять с собой как можно меньше вещей и быть одетым в штатское платье. Позже было решено достать через японскую миссию лошадей и в конном строю двинуться на Тяньцзинь. На вопрос, как поступать с семьями, Родзаевский задумался и ответил, что ничего не может сказать. Что же касается его собственной семьи, то он заявил, что еще не говорил с женой, но, видимо, ей придется остаться с детьми в Харбине, так как его младшему сыну не было еще года и он болел.

Аресты и слухи

Наутро после ночного вторжения советских войск в Маньчжурию капитан Кадамо, офицер японской военной миссии, явился в советское генеральное консульство для интернирования его служащих и захвата бумаг. Все важные бумаги были заблаговременно сожжены, но на видном месте было оставлено полторы тысячи анкет, заполненных эмигрантами на предмет перехода в советское подданство. Это было сделано умышленно, с целью вызвать недоверие японских властей к эмигрантам и создать между ними вражду. Кадамо понял это и приказал уничтожить анкеты.

В городе шли аресты ответственных советских граждан, связанных с советским консульством и другими официальными и неофициальными советскими учреждениями. Родственники арестованных осаждали официальные учреждения с запросами о судьбе арестованных и просьбами об их освобождении или передаче вещей и питания. Советские агенты усиленно распространяли слухи об издевательствах и зверском отношении японских властей к арестованным.

Все говорили только о войне и неминуемом появлении советских войск в Харбине. Город был полон слухов, один нелепее и противоречивее другого. Говорили о грабежах, насилии и разбое, чинимых советскими солдатами над мирным русским и японским населением, и в то же время об их высокой дисциплине. Говорили о жестоких боях в районе Мулинских копей, города Муданьзян, около станции Аньда, в районе Хайлара и Трехречья. Говорили о пассивности японских войск и в то же время об их упорном сопротивлении. Бывшие военнослужащие, забыв о своем положении, обсуждали на все лады особенности этой войны: не было слышно артиллерийской канонады, и не было видно авиации.

Поездное движение на КВЖД прекратилось почти совершенно. Изредка проходили поезда в четыре-пять вагонов от узловых станций для доставки продуктов, срочных грузов, рабочих.

Надежды и сомнения

На второй день после начала войны в Бюро еще не было выяснено, что следовало ожидать от японских властей и что предпринимать самим. Среди руководителей Бюро мнения разделились, и каждая сторона считала себя правой. Одни говорили, что советские войска ведут себя настолько образцово, что нет никаких оснований ожидать какого-либо произвола в отношении эмигрантов. Они подкрепляли себя доводами о духовном перерождении советской власти, о восстановлении в Советской армии прежней императорской формы и приводили слова советских консульских служащих, что теперь нет ни советских людей, ни эмигрантов, а только одни русские. Другие с не меньшей убедительностью и упорством настаивали на необходимости бросить Харбин и другие маньчжурские города до прибытия туда советских войск. Они приводили заверения генерала Акикуса, что он предоставит возможность выехать из Харбина за пределы Маньчжурии всем, кто не хочет попасть в советский плен. Им не верили, считая, что в связи с неминуемой капитуляцией Японии у Акикуса было много своих забот и горя, чтобы заботиться еще об эмигрантах.

Все знали, что наступили последние дни. Невероятно увеличилась спекуляция. Продавали все, что могли. Спешно скупали американские доллары, продавали золотые рубли, накупали золото, драгоценные вещи.

Вечером 11 августа вновь появились настойчивые слухи о готовности Японии капитулировать. Вопрос о спешном отъезде из Харбина тех, кто не мог оставаться в городе, принял еще большую остроту. В это время стало известно, что японская военная миссия готова помочь всем желающим выехать за пределы Маньчжурии.

На другое утро были получены дополнительные сведения, что будет подан особый поезд, посадка на который назначена в тот же день в восемь часов вечера. Накануне в помещении Бюро жгли архивы. Продолжались бесконечные совещания, была открыта запись на места в поезде. Разноречивые слухи возросли во сто крат. Один из служащих Бюро передал только что полученный слух о том, что японцы собираются ликвидировать в дороге выехавших из Харбина. Его слушали, принимали слух за правду и отказывались записываться на эмигрантский поезд.

Одни считали рискованным ехать в неизвестность, бросать насиженные места, семьи. Другие прямо заявляли, что не собираются никуда ехать, а предпочитают ждать советских войск, веря, что они придут не как поработители, а как освободители. Третьи еще не пришли к решению, собираться или нет, хотя до отхода поезда оставалось мало времени. Четвертые говорили, что они придут вовремя к поезду, и просили сохранить за ними места. В последнюю минуту оказалось, что они изменили свое решение ехать.

Кассир Бюро, Краснов, инвалид Гражданской войны, с трудом волочивший искалеченную ногу, на вопрос, едет он или нет, ответил: «Не могу решиться. Все равно, погибнуть здесь от чекистской пули или где-нибудь в пути. У меня трое детей, больная жена, есть малыши. Куда я тронусь с этим грузом!»

Вначале предполагалось просить военную миссию предоставить несколько поездных составов для эвакуации эмигрантов. Когда выяснилось, что записалось всего 120 человек, решено было не беспокоить больше миссию.

Одним из сомневающихся вначале, казалось, был и Родзаевский. На вопрос, не раздумает ли он в последнюю минуту, он поспешил заверить, что он и его ближайшие сотрудники