Финал в Китае. Возникновение, развитие и исчезновение белой эмиграции на Дальнем Востоке - Пётр Петрович Балакшин

горы. Поезд прошел первый туннель, вошел во второй. Опять показалось ослепляющее зарево. Некоторых пассажиров обуял панический страх: они решили, что японцы повели поезд в такое место, где они могут незаметно для всех освободиться от свидетелей многих предосудительных дел японских властей в Маньчжурии. Стали спрашивать сопровождавших японцев, почему поезд идет не на Тяньцзин и что это за место. Поезд медленными рывками приблизился к станции Таканцзы, которая оказалась вблизи корейской границы. На станции ожидала группа японских жандармов и японцы, одетые в штатское платье.

Комендант поезда спрыгнул на ходу и направился к ожидавшей поезд группе, затем скрылся в телеграфной конторе. Один из станционных жандармов вошел в вагон и вызвал проводника. Тот взял свои вещи и вещи коменданта и последовал за жандармом. Загадочность этих движений чрезвычайно обеспокоила пассажиров. Поезд медленно подался назад и перешел на запасный путь. С горы сверкающей огненной лавиной текла расплавленная сталь. Около станции оказался сталелитейный завод. Некоторое время спустя комендант и проводник вернулись со своими вещами, поезд передвинулся с запасного пути и пошел опять в направлении Маньчжурии.

Рано утром вновь показался Мукден, но отсюда поезд изменил направление. Когда показались Фушинские копи, ни у кого не осталось сомнения в том, что он идет на юг. За это время к нелепому слуху о замысле японских властей расплавить в кипящей стали сорок с лишним беглецов из Харбина прибавился слух, что мукденская военная миссия, не желая допустить захвата их советскими или американскими войсками, решила отправить их в Корею, где от них можно было бы отделаться легко и незаметно. Созданные тут же на месте слухи дальше утверждали, что на первой корейской станции комендант поезда на свой страх и риск протелеграфировал в штаб Квантунской армии, прося подтвердить решение мукденской миссии, и что оттуда дали распоряжение вернуть поезд на Мукден и направить его на юг.

К чести японских военных властей в Маньчжурии, следует отметить, что они выделили большой поезд для эмигрантов, рассчитывая, что сотни их, если не тысячи, решат избежать захвата советскими войсками. Большое японское население Харбина осталось на месте, так как не оказалось достаточно вагонов для отправки их в ближайший порт для следования в Японию. Об этом хорошо было известно пассажирам в последнем беженском поезде из Харбина, но они предпочитали создавать и муссировать нелепые домыслы.

Тревога и неизвестность невольно порождают всевозможные слухи. Кое-кто из пассажиров усиленно муссировал слух о выходе советских войск на Сыпингай только для того, чтобы отрезать путь и захватить поезд с беженцами. Другие, не менее панически настроенные пассажиры, готовы были клясться, что на прицепленной к их вагону платформе находились взрывчатые вещества, что это было сделано с целью взорвать весь поезд, как только он попадает под огонь советской артиллерии.

Для успокоения их кто-то перелез на платформу, вскрыл один из ящиков и обнаружил в нем галеты.

На станции поезд с эмигрантами стоял рядом с другими поездами; на открытых платформах и в теплушках, плотно прижавшись друг к другу, сидели японцы, мужчины, женщины и дети, все растерянные и крайне удрученные. Шел дождь.

Сидевшие в закрытых вагонах харбинцы невольно думали о себе и о тех, кто мок под дождем на открытых платформах.

Комендант поезда приказал опустить на окнах занавески, чтобы не привлечь внимания желавших забраться в вагоны. Кто-то пытался проникнуть внутрь, но появились четыре японских жандарма для охраны входов в вагоны до отбытия поезда.

Состояние подавленности продолжало царить в вагонах. Каждый невольно думал о своей судьбе, тревожа себя вопросами, почему она вновь заставляет его бросить все, что он создал за двадцать с лишним лет, и кинуться в неизвестность. Особенно заметно мучился К.В. Родзаевский.

Он тосковал по семье, по жене и детям, которых любил. Он пытался занять себя планами на будущее, начинал мечтать о возобновлении политической деятельности на новом месте, о создании большого издательства, о работе с еще большим горением. Но лицо его становилось грустным, он начинал усиленно мигать глазами, отворачивался, чтобы скрыть волнение и удержать набегавшие слезы.

Чувствовалось, что его охватывали мысли не об издательстве и новой политической работе, а о чем-то совершенно другом. От него постепенно стали отходить его недавние друзья и сотрудники, он это заметил и начал еще больше мучиться.

На одной из станций были получены сведения, что советские парашютисты высадились в Дайрене и что, по слухам, атаман Семенов схвачен и увезен советскими офицерами. На другой станции в вагон вошел японец и, не обращаясь ни к кому в особенности, сказал:

– Приказ Тенноо.

– Какой приказ императора?

– Приказ, манифест, чтобы не продолжать кровопролития.

Японец резко повернулся и вышел, чтобы скрыть свое волнение.

На рассвете поезд прибыл к дачному местечку Пейтахо вблизи Тяньцзиня. Комендант поезда разрешил поднять шторы. Сверкало яркое утреннее солнце, вдали синело море, на рейде стояли пароходы. Можно было выйти на перрон, погулять, купить сигареты. Появились европейцы-дачники. Все казалось мирным и спокойным. Настроение у пассажиров невольно изменилось к лучшему.

Позади остались Маньчжурия, война, советские войска, следовавшие по их пятам карательные отряды, тревога, порожденная внезапным отъездом, медленным движением поезда, невероятными слухами. Перестали встречаться поезда с открытыми платформами, на которых в тесноте и давке, под дождем жались удрученные горем японские беженцы. Нарастала надежда на возможность устройства жизни в новых, свободных условиях.

Над Тяньцзинем тяжело нависли последние дни «футяна», изнуряющего сухого зноя без малейшего дуновения ветра. Это море жадно втягивало в себя раскаленный жар песков из пустыни Гоби. На омертвелых деревьях бессильно висела листва. Дома, конторы, магазины были завешаны циновками. В глубине, в полутьме домов отсиживались измученные зноем жители.

Но все это казалось ничем по сравнению с тем, что осталось позади.

5. Пять дней, перековавших душу

Утром к поезду прибыли начальник Бюро эмигрантов Тяньцзиня В.В. Сапелкин и представитель японской военной миссии И. Пономаренко. На расспросы пассажиров, идет ли поезд в Шанхай, как предполагалось раньше, им ответили, что Тяньцзинь является пределом их путешествия.

Для прибывших было отведено помещение в редакции «Возрождения Азии», всего три комнаты с одним диваном и одной кроватью. Сорок с лишним человек должны были располагаться, как могли.

За эти дни маньчжурские деньги успели так низко пасть в Тяньцзине, что за перевозку вещей с вокзала до отведенного помещения пришлось заплатить столько, сколько могла стоить жизнь в Маньчжурии в течение целого месяца.

На прибывших накинулись с вопросами о положении в Харбине и других местах Маньчжурии, но кроме описания последних дней перед приходом советских войск и своего путешествия они