Финал в Китае. Возникновение, развитие и исчезновение белой эмиграции на Дальнем Востоке - Пётр Петрович Балакшин

давно уже отжившей вражды, о перековке мечей на орала. Он приводил рассказы Демьянского и других, поддерживавших связь с Харбином, о том ликовании, с каким население Маньчжурии, включая эмигрантов, встречало победоносные советские войска, как оно забрасывало цветами маршировавшие колонны; о том, как бывший почетный член Российской фашистской партии архиепископ Нестор служил благодарственный молебен на Соборной площади, на котором вместе с эмигрантами молились советские офицеры и солдаты.

«В Советской России произошла глубокая эволюция, – горячо доказывал Родзаевский, – и наше место там, если не сегодня, то завтра, если не завтра, то обязательно послезавтра. Мы должны дать родине самое лучшее, что у нас есть, чтобы исправить недочеты, уклоны, тяжелое наследие советского и дореволюционного периода. Если честны и правдивы заявления оккупационных или, вернее, освободительных советских властей о том, что теперь нет ни советских граждан, ни эмигрантов, а есть только один российский народ, то мы из-за патриотических чувств должны отдать ему все».

Причина внутреннего сдвига

Что могло произойти за эти несколько критических дней с душой человека, что переродило и пережгло ее, что заставило вчерашнего вождя фашистской партии стремительно кинуться к внутреннему перевороту, который годом позже привел его не к восторженному служению родине, а к показному московскому суду и расстрелу в подвале Лубянки?

Недостаточно допустить, что заведомо искаженные сведения Демьяновского о положении в Маньчжурии и ссылки на оставшуюся в Харбине семью вызвали этот внезапный душевный переворот. Эти рассказы могли заставить его задуматься и еще больнее почувствовать разрыв с семьей, но от этих личных сомнений и переживаний еще далеко до восторженного составления образа «сегодняшнего Ивана Калиты».

Недостаточно объяснить его душевный перелом и теми резкими переменами, которые произошли в его жизни за последние дни. Так еще недавно он занимал положение заместителя начальника Бюро по делам российских эмигрантов, в подчинении которого находилось до сорока тысяч эмигрантов в Маньчжурии и некоторых местах Северного Китая. Он выступал на эмигрантских собраниях, где его ораторские дарования привлекали внимание и вызывали аплодисменты. Он считался вождем фашистской партии даже после того, как японские власти закрыли ее. Он был своим человеком среди старших офицеров японской военной миссии и гражданских чинов громоздкой японской администрации Маньчжоу-Го.

С другой стороны, Родзаевский не мог не отдавать себе отчета в том, что это положение было создано искусственным образом, что в простейшем анализе оно сводилось к исполнительной роли служащего японской военной миссии, человека зависимого, лишенного самостоятельной воли. Вполне возможно, что, играя эту роль и выполняя задания японских властей, Родзаевский не то что закрывал глаза на сущность этого служения, но, сознавая ее, успокаивал совесть самовнушением, что параллельно с ним все же продолжалась борьба против коммунизма ради осуществления мечты о создании совершенного строя в России.

Можно поэтому допустить, что под тяжким давлением многих веских причин вера Родзаевского в свое призвание, в вождизм, в избранничество, в двадцатилетнюю непогрешимость своих политических установок сошла, как легкая позолота, в пять критических дней его жизни.

Следует учесть и ряд других причин, способствовавших тому сложному перелому, который Родзаевский в подражание Сталину называл «перековкой души». Кроме элементов тщеславия и честолюбия, оставались и свойства душевного, человеческого характера, скрытые, но врожденные, неотъемлемые от особенностей его собственного народа, свойства неизмеримо глубокие и значительные, приводящие человека во время его внутренних конфликтов к сокровеннейшему раскрытию и духовному обнажению.

Подобный процесс глубочайшего внутреннего борения мог дойти до кризиса в течение пяти коротких дней, но вряд ли он мог зародиться и развиться в такой малый срок без предварительной подготовки. Бессознательно он мог зародиться еще в период «славы и владычества», во время сотрудничества с японскими властями, при повседневном столкновении с действующими силами произвола, принуждения, бесправия, глумления, заносчивости, с одной стороны, и безысходности, беззащитности и обреченности – с другой.

У Матковского, человека более развитой интеллектуальной структуры, наделенного большим чувством гражданского мужества и благородства, этот сложный процесс начался задолго до появления его у Родзаевского, еще во время службы в Бюро эмигрантов и сотрудничества с японскими властями.

Несомненно, что параллельно этому подготовительному процессу развивался и процесс осознания вины и ответственности, одинаково личной и мировой, процесс, в русском представлении обязательно требующий принятия на себя муки и всенародной казни. Еще в поезде из Харбина, в один из первых периодов задумчивого оцепенения, у Родзаевского прорвались слова: «Трудно смотреть смерти в глаза, но от нее не уйдешь!»

Политическая исповедь

Глубокая ломка произошла в Родзаевском, в человеке одаренном, по-своему искреннем, раненном своей собственной совестью и сознанием прежних заблуждений. От этого сознания появилось настойчивое требование выправить их, заполнить пустоту прошлых потерянных лет, от которых он теперь отрекался громогласно путем поиска новых жизненных ценностей. Он сознавал, что путь приобретения их сложен и состоит из ряда этапов: сомнение, прозрение, осознание вины, терзание совести, искупление, жажда духовных подвигов, завершение духовного перерождения. Начальную часть их он уже прошел и теперь в экзальтации духовного подъема готовился к преодолению последующих этапов.

По свидетельству самого Родзаевского, в основе этого лихорадочного искания лежало осознание заблуждений прошлого, нараставшее пока еще незаметно для совести в течение значительного времени, но здесь, под сокрушающим давлением совокупности неожиданно обрушившихся событий и обстоятельств, жгучей болью пронзившее его существо. Месяцем или двумя позже – об этом можно сказать безошибочно – у Родзаевского появилось другое, не менее мучительное сознание, что заблуждениями настоящего нельзя искупить заблуждений прошлого.

Результатом этого душевного процесса явилось письмо Родзаевского Сталину[280]:

«Каждый рабочий, каждый колхозник может обратиться с письмом к вождю русского народа, вождю народов Советского Союза, товарищу И.В. Сталину. Может быть, это будет позволено и мне, российскому эмигранту, двадцать лет своей жизни убившему на борьбу, казавшуюся мне и тем, кто шел за мной, борьбой за освобождение и возрождение нашей Родины – России.

Я хочу объяснить мотивы существования и деятельности Российского фашистского союза и найти понимание мучительной драмы российской эмиграции. Поэтому письмо имеет не столько личное значение, сколько пытается наметить выход из тупика многим и многим русским людям, стремящимся принести посильную пользу Родине».

Этим верным учетом советского придворного тона, подчеркнутого скромностью («недостойный раб твой»), Родзаевский начал свое письмо. После старательно обдуманного вступления он перешел к повествованию о своей жизни в поисках оправдания своей политической деятельности. Двадцать лет тому назад, окончив в Советском Союзе школу второй ступени, он впервые столкнулся с реальностью советской жизни: несмотря на рекомендацию школьного совета, он не мог попасть в высшее учебное заведение. Ему тогда было 18 лет. Он перебежал границу и попал