Финал в Китае. Возникновение, развитие и исчезновение белой эмиграции на Дальнем Востоке - Пётр Петрович Балакшин

раз пришлось сделать вид, что я хочу принять какое то участие в этой войне, но одновременно мы приступили к уничтожению всех архивов и антикоммунистической литературы. Совсем не со свойственной мне пассивностью отнесся я к своему назначению организатором антикоммунистической пропаганды в японской газете на русском языке „Время“ и на харбинской радиостанции. Не явился я туда и на другой день. На предложение выступить с радиодокладом против СССР написал такой доклад, что цензура его не пропустила. На предложение уехать из Маньчжурии 11 августа тотчас же дал согласие с условием, что можно будет взять с собой соратников, шедших со мной до конца. Все думали, что я спасаю их от большевиков. На самом деле я спасал их от опасностей переходного времени для большевиков».

Здесь письмо Родзаевского начинает принимать тон совсем исступленной исповеди. Он пишет в лихорадочном возбуждении, его мысли опережают события и дают иное толкование его недавним переживаниям и решениям – толкование, которое в эту минуту казалось наиболее близким и убедительным для него самого.

«Это была ночь колебаний – уезжать или немедленно связаться с советским консульством или Красной армией. Не найдя возможности связи, я и несколько активных работников решили уехать, чтобы, выбравшись за пределы влияния японской власти, при первой возможности вступить в переговоры с советскими представителями и заявить о своем безоговорочном переходе на сторону СССР.

Перед отъездом я оставил начальнику Главного бюро Л.Ф. Власьевскому, который уезжать не собирался, заявление на имя советских властей о принятии на себя ответственности за неправильную генеральную линию бывшего Российского фашистского союза.

С тяжелым чувством, близкий к самоубийству, садился я в поезд, увозивший меня от Родины и близких в неизвестную даль. С минуты на минуту мы ожидали смерти, что нас прикончат в поезде… Я решил ехать, чтобы извне, в качестве свободного человека, а не случайно захваченного пленника, добровольно и безоговорочно отдаться советским властям, для ответа за мои ошибки, для возможности их исправления энергичнейшей, жертвенной работой на благо Родины, если это возможно.

Попав в Тяньцзинь, я вместе с ближайшими своими соратниками тотчас же исполнил это решение. И настоящее мое письмо не только политическая исповедь, но и заявление о твердой решимости идти отныне по настоящему русскому пути, по советскому пути, по пути, которым ведет народы Сталин, советское правительство, сталинская партия, куда бы меня этот путь ни привел: к смерти, в концлагерь или к возможности новой работы».

В разгаре покаяния Родзаевский переходит от личного местоимения к множественному числу и говорит о «нас», о «соратниках», о своих единомышленниках, участниках его пылких дум и волнений. В действительности же в его «окружении» оставались только Мигунов, Гольцев и Вера Яныпина.

О первом он упоминал как о своем адъютанте. В дальнейшем повествовании о Яныпиной не упоминается совсем. Можно допустить, что большее влияние на перемену политического настроения Мигунова и Гольцева оказало появление франта Коробкова и новоиспеченного советского патриота Демьяновского, чем тревожные сомнения и поиски Родзаевского.

«Как блудные дети, накануне смерти нашедшие потерянную Родину-мать, мы искренно и честно, открыто и откровенно хотим примириться с Родиной, хотим, чтобы родные нам русские люди и их вожди поняли бы, что вовсе не своекорыстные личные или классовые мотивы двигают нами, а пламенная любовь, любовь к Родине и народу, национальное чувство и заблудившиеся в противоречиях среды национальное сознание, обрекшее нас на упорный труд, на тяжелые жертвы, на беспросветное физическое и моральное испытание, и просим Иосифа Виссарионовича через советских представителей указать нам выход из тупика.

Вследствие вождистской структуры нашей организации все бывшие российские фашисты, не исключая членов руководящих органов, не должны были нести ответственности за свои вынужденные дела. Я навязывал свою тактику, фразеологию и генеральную линию всем остальным, да и давившие нас и связывавшие нас по рукам и ногам внешние силы тоже.

Я готов принять на себя ответственность за всю работу РФС, готов предстать перед любым судом, готов умереть, если нужно. Если советской власти это нужно – можно убить меня, убить по суду или без суда».

После патетического заявления, рассчитанного на явный эффект («Зачем советской власти убивать искреннего, честного человека, чистосердечно раскаявшегося в своих прошлых заблуждениях!»), еще громче заговорил в нем голос жизни, голос надежды на возможность политической деятельности, мало отличимой от той, от которой он сейчас так неистово отрекался.

«Но если в дни всеобщего ликования и радости… когда для гигантской восстановительной работы каждая человеческая единица нужна, нужна и моя работа, человека все-таки идейного, честного, прямолинейного и энергичного, имеющего кое-какие познания, политический опыт, ораторский, газетный, писательский и организаторский талант, о, с каким бы энтузиазмом и воодушевлением отдал бы я остатки дней моих Родине, партии и вождю!

Пять дней вагона смерти перековали меня и моих соратников, жизнерадостную и самоотверженную молодежь и опытных политических бойцов, из квазифашисто-антикоммунистов в национал-коммунистов, беспартийных большевиков и убежденных сталинцев.

Я в 38 лет, большая половина которых была проведена вне Родины, хочу начать новую жизнь. Нам хотелось бы принести под сталинские знамена, вчера ненавистные, завтра любимые, красные знамена новой России и революции, остатки нашей организации во всех странах мира – в Азии, в Америке Южной и Северной, в Австралии, чтобы бывший Российский союз фашистов превратился бы в русло массового примирения с Родиной и родным правительством миллионов русских людей, еще разбросанных по заграницам. Примирения с сегодняшней социалистической Россией организацией массового перехода эмиграции на сторону СССР, распространением по всему миру правды о России, о ее вожде, о ее правительстве, о ее партии, организацией серьезной борьбы с иностранными разведками содействием собственной разведке, созданием кружков и обществ сближения с СССР в разных странах, привлечением вслед за эмигрантскими – и национально-трудовых „фашистских“ элементов каждой страны на сторону СССР. Это – внешняя работа.

Но многие из сегодняшних эмигрантов, и из нас в том числе, могут быть полезны и дома, в городах и селах нашей новой, но манящей нас прекрасной Родины. Многие могут помочь освоению Советским Союзом Маньчжурии и других территорий. Бывшие российские фашисты в Маньчжоу-Го, как и бывшие фашисты в каждой стране, многое знают, многое помнят, во многом разбираются. Трудно заранее учесть ту пользу, которую они могут принести родному делу и делу революции. Необходимо возможно большее количество русских людей оторвать от иностранцев и возвратить на службу России, то есть на службу Сталину и советской власти, ведущих Россию на недосягаемую высоту.

Так мы намечаем свою дальнейшую жизненную задачу, если будем живы. В интересах Родины и революции я прошу великого Сталина и Верховный Совет Союза Социалистических Республик об издании