Финал в Китае. Возникновение, развитие и исчезновение белой эмиграции на Дальнем Востоке - Пётр Петрович Балакшин

гуманнейшего акта амнистии всем российским эмигрантам, о предоставлении каждому русскому человеку, запутавшемуся в иностранных тенетах, возможности честным, упорным трудом искупить свои ошибки.

В отношении же себя лично я ничего не прошу, предлагая решить мою судьбу с точки зрения целесообразности. Не отказываясь от своих идей (тем более что идеи эти в некоторой части совпали с ведущими идеями советского государства) и решительно не отказываясь от прошедших двадцати лет своей антисоветской жизни, я вверяю себя, своих близких, своих соратников, свою организацию в руки тех, кому народ наш отдал свои исторические судьбы в эти огневые решающие годы.

Смерть без Родины, жизнь без Родины или работа против Родины – ад. Мы хотим умереть по приказу Родины или в любом месте для Родины исполнять любую работу. Мы хотим все силы отдать нашему народу и святому делу мира всему миру через победу светлых сталинских идей».

Свое письмо Родзаевский закончил несколькими строками здравицы, словно целиком выхваченными из раболепных статей в газетах «Правда» и «Известия»: «Да здравствует Сталин, вождь народов!» и т. п.

В конце письма, все еще в пылу эмоционального подъема, Родзаевский поспешил сделать приписку: «Нет времени его обдумать и отточить, здесь все, что вылилось на бумагу из сердца».

Тоталитарные божки и пятая колонна

Родзаевский не мог не сознавать, что у читателя при чтении его письма останется сбивчивое впечатление, что он не пройдет мимо противоречий, которыми была полна его исступленная исповедь. В одном месте он пишет, что за его время («влияния и власти») «ни один из русских, советских граждан или эмигрантов» не был подвергнут аресту, но немного дальше сообщает о расстреле японскими властями группы фашистов и советских граждан.

Он признается, что был тесно связан с японскими властями, и почти тут же сообщает, что не выполнял их распоряжений, и заданий и вскользь упоминает о каких-то своих пяти арестах.

Он сам чувствует эти неувязки и противоречия и пытается потопить их в патетическом потоке слов. Мотивы его взволнованной исповеди «вылились из сердца», в этом не приходится сомневаться: они звучат с достаточной степенью искренности и убедительности. Кроме элементов личного характера («жизнь дороже смерти»), они исходят из признания тождественности различных форм тоталитарного мышления и тоталитарных режимов.

Эти элементы тождественности он выявляет ясно и непосредственно, с максимальной долей прямоты и откровенности, и в этой части своего содержания его письмо Сталину является иллюстрацией легкости, с какой приверженцы одного тоталитарного режима меняют свои политические платформы на платформы другого тоталитарного режима и без особого зазрения совести преклоняются перед новыми вождями-божками из той же тоталитарной божницы.

Простой сменой политических платформ и установкой новых «вех» Родзаевский не ограничился. Он понимал, что «принять Сталина» еще недостаточно и что одними пылкими излияниями взволнованного сердца напроситься под «сталинские знамена» нельзя. Он хорошо понимал, что для «принятия» надо особо выслужиться, не говоря уже о дани побежденного победителю, надо внести конкретное предложение, которое могло бы заинтересовать Сталина своей выгодой.

Из этих практических соображений и развилось его предложение собрать через заграничные фашистские группировки воедино всю эмигрантскую империю и преподнести ее Сталину; через маньчжурские фашистские группировки способствовать советскому захвату Маньчжурии, скромно упомянутому в письме как «освоение»; наладить через заграничную сеть тех же группировок сеть разведывательной деятельности для укрепления за границей идей «светлого сталинизма».

Освобожденное от словесного нагромождения, предложение Родзаевского, как цена за жизнь, сводилась к созданию за границей пятой колонны, составленной из вчерашних его фашистских соратников. Другое дело, что свое предложение Родзаевский строил на попытке с негодными средствами и оперировал несуществующими данными.

Никаких заграничных фашистских группировок, дисциплинированных и подчиненных его воле, у него не было. В порыве увлечения он забыл о том, что за эти дни в Тяньцзине от него отошли даже те немногие, кого он считал до конца верными себе. Но одну внутреннюю сторону этого предложения он изобразил верно: чрезвычайную легкость перехода из одного тоталитарного стана в другой. Это непринужденное «слияние тоталитарных душ» подтвердилось на многочисленных примерах перехода «проверенных коммунистов», «стойких антикоммунистов», сотрудников ГПУ, гестапо, сигуранцы и т. п. из одного стана в другой, как только земля начинала гореть под их ногами.

Развивая свое предложение Сталину, Родзаевский упомянул о «родном деле». Вероятно, он имел в виду другой смысл, но помещенное вблизи слов о своих людях, «много знающих и много помнящих», упоминание о «родном деле» не могло не оказаться весьма близким определением провокаторско-шпионской деятельности.

В условиях дальневосточного эмигрантского мира, в период японской, а затем советской оккупации, «много знающие» и «много помнящие» имели узаконенное и даже заслуженное положение; спрос на них никогда не понижался, при любой смене политического режима служба всегда находилась для них. У новых хозяев не было недостатка доверия к этим «много знающим» и «много помнящим», так как они отлично учитывали, что прочно вжившийся в эмигрантах инстинкт самосохранения требовал от них на новой службе еще большего старания и угодливости.

Предложение Родзаевского Сталину не представляло собой ничего нового: речь шла все о той же политической работе в узких рамках родственного тоталитарного режима, о той же деятельности, тесно связанной с политическим розыском и разведкой, которыми он был занят в течение двадцати лет.

6. Ловцы душ

Если дальневосточная российская эмиграция, а вместе с нею и другие эмигрантские группировки еще окрыляли себя надеждами, что за суровые годы Отечественной войны в Советском Союзе произошли коренные изменения, сузившие пропасть между ними и родиной, а то и совершенно сравнявшие ее, то в самой стране от подобных надежд не осталось и следа. Растерявшееся в начале войны советское правительство к концу ее успело оправиться настолько, что уничтожило все ранние уступки, которыми оно пыталось завоевать доверие народа.

В первые годы войны оно дрожало за свою судьбу и готово было на любые обещания ради сохранения своего положения. Оно взывало к патриотическим чувствам советского народа, бессовестно играло на его любви к российскому прошлому, призывало его к жертвенности. Вместо партии, вождя, коммунизма на первый план были выдвинуты родина, ее честь, народ, защита его.

Страшные преступления во имя одного тоталитарного строя совершили в России гитлеровские полчища. Тысячи и тысячи германских военачальников, офицеров, солдат, политических деятелей, эсэсовцев, гестаповцев заплатили за бессмысленные зверства своими жизнями или до сих пор еще платят пожизненными или долгосрочными заключениями. Не менее чудовищные преступления совершились и во имя другого тоталитарного строя, жертвами которых стали неисчислимые миллионы в России и в странах Восточной Европы, но совершившие их не понесли никакого наказания. Если