Финал в Китае. Возникновение, развитие и исчезновение белой эмиграции на Дальнем Востоке - Пётр Петрович Балакшин

мало что могли рассказать. Их самих волновало и тревожило положение в Харбине. У многих остались там семьи, родственники, друзья. Некоторых из них уже начинало одолевать сомнение, не прогадали ли они, так спешно покинув насиженные места. Но об этом пока никто не решался говорить открыто.

Положение ухудшилось еще тем, что харбинцев встретили в Тяньцзине недружелюбно, если не враждебно. Советские граждане и те эмигранты, которые страховки ради готовились к переходу в советское подданство, открыто угрожали учинить над некоторыми из них расправу. Появляться вечерами на улицах Тяньцзиня стало опасно. Кроме того, в городе царила анархия, на окраинах его появились хунхузы, грабя и насилуя население.

Китайские чиновники и все, кому было не лень, производили расправу над японским населением, реквизируя у него имущество, громя японские магазины и лавки. Тяньцзинь гудел многоголосой, возбужденной толпой. Город был полон самых тревожных слухов: говорили, что Калган уже занят советскими войсками, что они готовятся захватить Пекин и затем броситься на Тяньцзинь, в двух часах поездом от столицы Китая.

Власти националистического правительства были не в силах справиться с царившей в городе анархией и запросили японское военное командование восстановить в городе порядок и законность. Создалось необыкновенное положение: побежденные японские войска охраняли китайское и иностранное население Тяньцзиня от бесчинства и грабежа, чинимых солдатами гоминьдановских войск.

Нарастание вражды

У большинства прибывших из Харбина не было никаких средств к существованию. Цены росли катастрофически. Найти доходное занятие, устроиться на службу представлялось совершенно несбыточным в том состоянии хаоса и анархии, в котором находился город.

Враждебное отношение к прибывшим принимало все более озлобленный характер. Те, кто еще не так давно сами охотно сотрудничали с японскими властями, а теперь переметнулись в советский лагерь, громко обвиняли харбинцев в сотрудничестве с японцами и требовали от гоминьдановских властей их ареста и суда над ними. Под давлением этой враждебной кампании от них стали отходить даже те, кто вначале отнесся к ним сочувственно и дружелюбно.

Некоторое время спустя после прибытия в Тяньцзинь харбинской группы в то же помещение заселили несколько бывших русских фашистов, но и те поспешили подчеркнуть, что они не имеют ничего общего с Родзаевским, Власьевским и другими. Некоторые из вчерашних фашистов уже выбирали себе советские паспорта и спешили подчеркнуть свою преданность и верноподданнические чувства новым хозяевам.

Но жизнь шла своим чередом, и тяжелое положение прибывших не могло оставаться неизменным. Дальневосточная эмиграция обладала достаточным житейским опытом, чтобы не попытаться найти выхода из любого тупика. После настойчивых стараний харбинской группе удалось при содействии русских служащих тяньцзиньской полиции получить разрешение властей на жительство в Тяньцзине. Постепенно стали появляться возможности заработка и отдельной, самостоятельной жизни. Одним из первых, выехавших из общежития при редакции «Возрождения Азии», была семья генерала Власьевского и его сына.

Другие, стоявшие близко к Антикоммунистическому комитету Северного Китая, перебрались в помещение злополучного Белого дома.

В общежитии осталась только маленькая группа Родзаевского и несколько человек, которым негде было жить. На место выбывших вселилась группа красноармейцев в восемь человек. Это была часть большой группы бежавших с пограничных постов красноармейцев, человек в восемьдесят, которых японские власти отправили на работы в Фушинские каменноугольные копи, а после нападения советской армии на Маньчжурию бросили на произвол судьбы. При приближении советских войск они разделились на маленькие группы и бросились бежать на юг, не зная ни местности, ни языка. Большинство из них было захвачено карательными отрядами НКВД-МВД-Смерш, и только восьми удалось добраться до Тяньцзиня.

Начало реакции

Из маленькой оставшейся группы харбинцев наиболее сильным переживаниям поддался Родзаевский. По вечерам и утрам он подолгу оставался один, горячо молился и весь день вспоминал о семье. Он страдал от сознания, что, за исключением нескольких человек, остальные отвернулись от него. Всего несколько дней назад он занимал положение, которое ему самому и другим казалось влиятельным и всесильным. Теперь, когда исчезла иллюзия этого положения и все, что было связано с ним, развалилось как карточный домик, вчерашние «всесильные» оказались не только опальными, но и зачумленными.

В таком изолированном положении нашел себя Родзаевский, привыкший за годы политической работы к толпе, к окружению «верных соратников», почитателей и приспешников и теперь глубоко переживавший свое внезапное одиночество и углублявший его еще больше стремлением отойти даже от тех, кто еще продолжал оставаться подле него. Он писал многочисленные письма своим бывшим соратникам и сотрудникам, ждал нетерпеливо ответы, но никто из них не откликался. Он глубже задумывался, и тогда даже малонаблюдательные люди замечали, что что-то веское, новое назревало в нем.

Появление новых персонажей

Однажды в общежитии «Возрождение Азии» появился рослый блондин самоуверенного вида, в желтой рубашке «а-ля апаш», в спортивных, до колен брюках, в чулках, закрывающих икры, в модных сандалиях, со стеком в руках – харбинско-пристанская пародия на англичанина. Он представился как начальник русского отдела гоминьдановской разведки и сказал, что пришел навестить одного из своих знакомых.

Это был Николай Коробков, еще недавно не за страх, а за совесть работавший для японской разведки. В тридцатых годах Коробков приспособился служить при японской жандармерии в Харбине в роли мелкого агента, получавшего за свою работу «с головы». По протекции Матковского Коробков был отправлен в Пекин на подготовительные курсы для японских разведывательных органов. По окончании их он был назначен в Калган, в отдел японской жандармерии, где принялся работать с таким усердием и рвением по вымогательству и шантажу, что вызвал возмущение даже своих мало разборчивых хозяев. Он был наказан, но все же оставлен на службе. Продолжая совмещать службу по розыску и политическому сыску с личными аферами, Коробков заблаговременно, до краха Японии, связался с гоминьдановской разведкой, прошел фазу двойного агентства и затем окончательно перешел на китайскую службу.

После первого посещения Коробков стал часто бывать в помещении общежития, где успел завести дружбу с молодыми людьми из окружения Родзаевского, Гольцевым и Мигуновым. Он приносил с собой сигареты, вино, угощал, бренчал серебряными китайскими долларами, небрежно поигрывал двумя золотыми слитками, которые всегда находились в его кармане.

Коробков стал приглашать к себе своих новых друзей и свел их с неким Демьяновским. Одно время Демьяновский был верным и преданным сотрудником Антикоммунистического комитета, где его ценили как «стойкого и бескомпромиссного», но он попался на чем-то, за что с ним должны были посчитаться, и в страхе поспешил взять советский паспорт.

Перейдя к новым хозяевам, Демьяновский, как и Коробков, стал работать с еще большим рвением, стараясь доказать свою верность и снискать их