Философия как высшее удовольствие - Платон

пользоваться и этим грубым способом, – условием. Впрочем, по возможности, была бы речь прекраснейшею, когда бы или вся она, или большею частью выражалась именами подобными, то есть приличными; противное же тому делало бы негоднейшею. После этого отвечай мне еще вот на что: какую силу имеют у нас имена и что делают они, скажем, хорошего?

Крат. Мне кажется, они учат, Сократ; да и то очень просто, что кто знает имена, тот знает и вещи.

Сокр. Может быть, ты разумеешь то, Кратил, что кто знает имя, каково оно, – а оно есть как бы вещь, – тот будет знать и вещь, так как существующее – подобно имени; для всего же взаимно подобного – одно искусство. Это-то, кажется, разумеешь ты, когда говоришь: кто знает имена, тот будет знать и вещи.

Крат. Весьма справедливо.

Сокр. Давай же посмотрим, что это за способ изучения вещей, о котором ты теперь говоришь, и есть ли какой-нибудь иной, – только этот лучше того, – или иного вовсе нет, кроме этого. Как ты думаешь?

Крат. Я думаю так, что иной-то едва ли есть, – что этот – единственный и наилучший.

Сокр. Этот самый способ не есть ли и изыскание вещей, и изыскавший имена не изыскал ли и то, чему они принадлежат? Или искать и находить – должен быть другой способ, а учиться – этот?

Крат. Всего вернее то, что искать и находить – тот же способ, этот самый.

Сокр. А ну-ка размыслим, Кратил, точно ли кто-нибудь, при искании вещей, следует именам: рассматривая, что́ значит каждое имя, не думаешь ли, что настоит немалая опасность обмануться?

Крат. Как?

Сокр. Явно, скажем мы, что первый установитель имен, какими почитал вещи, такие положил и имена. Не так ли?

Крат. Да.

Сокр. И если он понимал вещи неправильно, а давал им имена соответственно своему понятию, то следующие ему в чем, думаешь, уверятся? Не в том ли, что будут введены в обман?

Крат. Смотри, чтоб не было иначе, Сократ: установитель имен необходимо знал, почему дает их; а не то, – как я и прежде говорил, – они не были бы и именами. Что установитель имен не погрешал против истины, вот тебе важнейшее доказательство: у него никогда не было бы все так согласно. Разве не замечаешь этого сам, когда говоришь, что все имена происходили таким же образом и потому же?

Сокр. Но эта-то защита, добрый Кратил, ничего не значит. Ведь если установитель имен ошибся вначале, то не удивительно, что принужден был ошибаться и потом и поставлялся в необходимость согласоваться с самим собою, – подобно тому, как у начертывателя геометрических фигур, когда допущена первая малая и незаметная неправильность, прочее, сколь бы ни было многосложно, приходит уже во взаимное согласие. Так начало всякой вещи каждый человек должен много обдумывать и рассматривать, правильно ли оно полагается, или неправильно. Когда же начало достаточно испытано, – прочее явно будет за ним следовать. Я даже и не удивился бы, если бы имена согласовались одни с другими. Присмотримся-ка опять к тому, о чем рассуждали прежде. Имена, говорим мы, означают у нас сущность идущего, движущегося, текущего. Иное ли что выражают они, по твоему мнению?

Крат. Совершенно так, и значение-то их правильно.

Сокр. Начнем же свое рассмотрение, взяв из них сперва вот это имя – ἐπιστήμη (знание): оно довольно обоюдно и как бы означает больше то, что́ останавливает (ἴστησιν) нашу душу на (ἐπὶ) вещах, нежели то, что́ движется с ними; и правильнее производить его начало не чрез прибавление к нему буквы ε, как говорили мы ныне, а чрез внесение в него, вместо ει, гласной ι. Потом и слово βέβαιον (постоянное) есть также подражание какой-то неподвижности (βάσεως) и стояния, а не движения. Затем самое ἱστορία (преследование) означает то, что́ удерживает течение (ἵστησι τὸν ῥοῦν). И πιστὸν (надежное), без сомнения, значит останавливать (ἱστᾶν). Далее, и μνήμη (память) всякому, вероятно, показывает, что в душе есть пребывание (μονή), а не движение. Если угодно, то и ἁμαρτία (грех) и ξυμφορὰ (опасность), как скоро захочешь следовать имени, выражают одно и то же с понятием (ξύνεσις), знанием (ἐπιστήμη) и со всеми прочими именами, принимаемыми в хорошую сторону. Близки к ним, по-видимому, и ἀμαθία (невежество), и ἀκολασία (неумеренность); потому что ἀμαθία выражает шествие вместе с Богом (ἃμα θεῷ), а ἀκολασία непременно есть следование (ἀκολουθία) за делами. Таким образом, что почитаем мы именами в самом дурном, то может очень походить на имена в самом хорошем. Думаю, что, если потрудишься, откроешь много и другого, чем опять приведен будешь к мысли, что устанавливатель имен означает ими вещи не идущие или движущиеся, а неподвижные.

Крат. Однако ты видишь, Сократ, что многое означал он и с той стороны.

Сокр. Так что же, Кратил? Будем ли считать имена будто подаваемые голоса, и в этом поставим их правильность? то есть, в каком значении имен окажется больше, те имена будут и верны?

Крат. Выходит так.

Сокр. Совсем нет, друг мой; оставим и эту сторону дела, а рассмотрим другое, – согласимся ли мы и в этом, или не согласимся. Ну-ка, согласимся ли мы совершенно, что постановители имен в городах эллинских и варварских суть законодатели, а могущее делать это искусство есть законодательство?

Крат. Конечно.

Сокр. Говори-ка, – первые законодатели, установляя первые имена, знали ли вещи, к которым прилагали их, или не знали?

Крат. Я думаю, Сократ, что знали.

Сокр. Невероятно, друг мой, Кратил; скорее, не знали.

Крат. Мне не кажется.

Сокр. Возвратимся же опять к тому, с чего мы начали и пришли сюда. Ты, если помнишь, недавно сказал, что установитель имен необходимо знал, говоришь, то, к чему прилагал их. Так ли и теперь кажется тебе или нет?

Крат. И теперь.

Сокр. Значит, и первый установитель их устанавливал, знавши дело?

Крат. Знавши.

Сокр. Из каких же имен изучал он или открывал вещи, пока еще первые-то имена не были приложены, а между тем изучать вещи и открывать, говорим, иначе невозможно, как изучив и открыв имена, каковы они?

Крат. Мне кажется, ты дельно говоришь, Сократ.

Сокр. Так каким образом они, эти законодатели установления имен, могли бы знать вещи, прежде чем приложили хоть одно имя и уразумели его, если только изучать вещи возможно не иначе, как из имен?

Крат. Я думаю, весьма справедливо говорят об этом, Сократ, что приложение первых имен к вещам относится к какой-то высшей силе, нежели человеческая, дабы они были необходимо правильны.

Сокр. Так установивший имена, – гений ли это