Философия как высшее удовольствие - Платон

Крат. Но чтобы другие из них не были имена.

Сокр. Которые, почтеннейший, – к стоянию ли ведущие или к движению? Ведь они, как сейчас сказано, различаются немногочисленностью.

Крат. Да и несправедливо было бы, Сократ.

Сокр. Но когда имена восстают друг против друга, и одни утверждают, что они подобны истине, а другие – что они, – чем мы различим их и на каком основании? Ведь, конечно, не на иных же именах, которые отличны от этих, – что невозможно; – но кроме сих имен надобно искать, очевидно, чего-то другого, что и без имен открывает нам, которые из них истинны, то есть показывают истину вещей.

Крат. Мне кажется, так.

Сокр. А если так, то можно нам, как видно, Кратил, изучить вещи и без имен.

Крат. Видимо.

Сокр. Чрез что же еще иное надеешься ты изучить их? Не чрез то ли, чрез что было бы естественно и совершенно справедливо, – то есть одни чрез другие, если они взаимно сродны, и самих чрез себя? Потому что отличным от них и чуждым означалось бы нечто отличное и чуждое, а не сами они.

Крат. Ты говоришь, кажется, правду.

Сокр. Смотри же, ради Зевса: не соглашались ли мы много раз, что имена, хорошо приложенные, подходят к тому, чего они имена, и бывают изображениями вещей?

Крат. Да.

Сокр. Так если вещи можно изучать особенно чрез имена, можно и чрез самые вещи: то, которое изучение их будет наилучшее и яснейшее? Из образа ли узнавать вещь самою в себе, сколь хорошо она отображена, и истину из ее изображения, или из истины – как самую истину вещи, так и образ ее, прилично ли он сделан?

Крат. Мне кажется, необходимо из истины.

Сокр. Каким образом надобно изучать и открывать вещи, – узнать это, может быть, выше сил моих и твоих; для нас довольно и обоюдного согласия, что они должны быть изучаемы и исследываемы не из имен, а гораздо скорее сами из себя, чем из имен.

Крат. Видимо, Сократ.

Сокр. Рассмотрим еще и то, как бы не обмануло нас множество этих к одному и тому же направляющихся имен. В самом деле, устанавливавшие имена устанавливали их в той мысли, что все идет и течет, – ибо они, мне кажется, действительно так мыслили; а между тем случилось не так: эти установители, как бы попав в какой-то круговорот, и сами вертятся, и нас тянут за собою и бросают в тот же вихрь. Смотри-ка, почтеннейший Кратил, что́ мне часто представляется как бы во сне[65]: называем ли мы нечто прекрасным и добрым самим в себе, и относительно всякой отдельной вещи таким же образом, или не называем?

Крат. Мне кажется, называем, Сократ.

Сокр. Рассмотрим же это самое, – не то, что известное лицо прекрасно, или нечто такое, – все это, по-видимому, течет, – а самое, скажем, прекрасное: не таково ли оно всегда, каково есть?

Крат. Необходимо.

Сокр. Можно ли выразить правильно то, что́ всегда уходит, – выразить, во‑первых, что это – то же, во‑вторых, что это – таково? Или необходимо, что, тогда как мы говорим, оно тотчас становится уже иным, ускользает и не остается тем же?

Крат. Необходимо.

Сокр. Каким же образом могло бы быть чем-нибудь то, что́ никогда не то же? Ведь если бы оно было то же, то в это самое время, очевидно, не изменялось бы. А что́ всегда одинаково и тожественно, то́ как могло бы изменяться или приходить в движение, не выступая из своей идеи?

Крат. Никак.

Сокр. Да оно не было бы никем и познано; ибо только что приступил бы ты с намерением познать его, – оно сделалось бы иным и чуждым, а потому не было бы еще узнано, каково оно действительно и в каком состоянии находится. Ведь никакое знание не познает, познавая никак не существующее.

Крат. Именно так.

Сокр. Там, по справедливости, нельзя указать и на знание, Кратил, где все вещи изменяются и ничто не стоит. Ведь если это самое знание есть знание того, что не изменяется, то знание всегда пребывает и всегда есть знание: а когда изменяется и самый вид знания, то, как скоро вид знания изменяется в иной, знания уже нет, и где всегда происходит изменяемость, там никогда не бывает знания; а отсюда следует, что там не бывает ни познаваемого, ни имеющего быть познанным. Если же, напротив, всегда есть познающее, то есть и познаваемое, есть и прекрасное, есть и доброе, есть и бытие каждой отдельной вещи; и это уже не походит на то, что мы недавно говорили, – на течение и движение. Этим ли образом все существует, или тем, о котором говорят последователи Гераклита и многие другие, – решить, может быть, не легко: не слишком умному человеку свойственно, пускаясь в имена, занимать ими себя и свою душу, веря им и их установителям, – утверждать, будто что-то знаешь; а между тем произносить суд против себя и вещей, – что ни в чем нет ничего здравого, но что все течет, будто скудель, – что все вещи, точно будто люди, страдающие расстройством желудка, подвержены разным течениям и излияниям. Может быть, это и в самом деле так, Кратил, а может быть, и нет. Так тебе надобно мужественно и хорошо исследовать, а не вдруг принимать, – ведь ты еще молод, в цветущем возрасте; когда же исследуешь и найдешь, сообщишь и мне.

Крат. Так и сделаю. Впрочем хорошо знай, Сократ, что я и теперь слушаю тебя не без исследования; а исследывая этот предмет и озабочиваясь им, я нахожу, что гораздо скорее бывает так, как говорит Гераклит.

Сокр. Так ты, друг мой, научишь меня в другой раз, когда придешь; а теперь ступай в деревню, куда собирался; сопутствовать тебе будет и этот Ермоген.

Крат. Так и будет, Сократ; но постарайся и ты подумать еще об этом.

Примечания

1 Хочешь ли, сообщим свое рассуждение и Сократу? Аст (De vita et scriptis Platonis p. 274) полагает, что этот диалог потерял свое начало: но мы никак не думаем, чтобы кто-нибудь согласился с его мнением, кому известно, что Платону иногда нравилось вводить внимание читателя вдруг в самую средину предмета. Весьма подобно этому и начало «Филеба»: «Смотри-ка, Протарх, что намерен ты теперь говорить за Филеба, и против какого нашего положения хочешь спорить, если оно высказано не по твоим мыслям». Можно сравнить также начала «Пира», «Менона» и некоторых других диалогов.

2