Философия как высшее удовольствие - Платон

такие. А сила буквы γ противодействует падению языка, и отсюда, по подражанию, вышли слова: τὸ γλισχρόν (скользкое), γλυκύ (сладкое), γλοιῶδες (вязкое). Заметив опять, что буква ν издает звук внутри, и буквами выражая вещи, наименователь обозначал ею внутреннее, сокрытое. Равным образом α придавал он большому (μεγάλῳ), а η – длинному (μήκει), так как это буквы долгие. А требуя знака для выражения круглоты (γογγύλον), он большею частью вносил в имя букву ο. Так, кажется, поступал налагатель имен, образуя знаки и имена для каждой вещи по буквам и слогам, а из этих уже подражательно составляя и прочее, им соответствующее. И вот что, Ермоген, по моему мнению, означается правильностью имен, если не иное что-нибудь говорит об этом Кратил.

Ерм. Да и в самом деле, Сократ, много-таки докуки, как я и поначалу говорил, делает мне Кратил, толкуя о правильности имен, но не говоря ясно, в чем она состоит; так что я не могу понять, добровольно или поневоле он столь темно рассуждает об этом. Скажи-ка вот теперь, Кратил, лично Сократу: нравится ли тебе, как Сократ говорит об именах, или ты можешь рассуждать об этом иным, лучшим образом? Если можешь, говори, чтобы или научиться у Сократа, или научить обоих нас.

Крат. Что ты это, Ермоген? Разве легко, кажется тебе, так скоро научиться и научить всякому делу, не то что этому, которое принадлежит, по-видимому, к делам величайшим?

Ерм. Мне-то, клянусь Зевсом, не кажется. Но я нахожу весьма хорошими вот эти слова Исиода: кто к малому прибавит хоть немногое, – дело подвинется[60]. Поэтому, если малое нечто ты в состоянии сделать бо́льшим, не отказывайся от труда, но облагодетельствуй и этого Сократа и, по справедливости, меня.

Сокр. Да ведь и сам-то я, Кратил, ничего не утверждал, о чем говорил, а рассматривал дело с Ермогеном, как мне представлялось; так и поэтому-то смело говори, если знаешь что́ лучшее, в той мысли, что слова твои будут приняты. Ведь я и не удивился бы, когда бы ты мог говорить что-нибудь лучшее; потому что, кажется, и сам исследовал это, и учился у других. Так если думаешь сказать нечто лучшее, относительно правильности имен, то по этому вопросу запиши и меня в число твоих учеников.

Крат. Пусть бы, Сократ, как говоришь ты, я и в самом деле занимался этим предметом и, может быть, сделал бы тебя своим учеником; но я боюсь, как бы не вышло совершенно противного, и мне приходит в голову повторить тебе слова Ахиллеса, которые сказал он в молитвах[61] Аяксу:

Сын Теламонов, Аякс Зевсородный, властитель народа! Все, что ты мне говорил, как будто из сердца лилося.

Подобным образом и ты, Сократ, изливал мне свои вещания от души, под влиянием ли Эвтифрона было твое воодушевление, или давно таилась в тебе другая какая-то не сознаваемая тобою муза.

Сокр. Ах, добрый Кратил! Я и сам давно дивлюсь своей мудрости и не верю ей. Поэтому, кажется, надобно исследовать, говорю ли я что. Ведь быть обманываемым самому от себя всего хуже; потому что если обманщик ни на шаг не отступает, но всегда присущ, то как это ужасно! Так видно, надобно чаще оглядываться на то, что сказано было прежде, и стараться, по словам того поэта[62], смотреть взад и вперед. Вот и теперь мы видим, что у нас сказано. Правильность имени, говоришь, состоит в том, что оно показывает, какова самая вещь. Достаточно ли, скажем, это положение?

Крат. Мне кажется, Сократ, очень достаточно.

Сокр. Стало быть, имена говорятся для научения?

Крат. Конечно.

Сокр. Так не скажем ли, что есть такое искусство, есть и мастера в нем?

Крат. Конечно.

Сокр. Кто же они?

Крат. Те, о которых ты говорил поначалу, – законодатели слова.

Сокр. Скажем ли, опять, что и это искусство живет между людьми, как прочие, или не скажем? Я хочу выразить вот что: между живописцами есть ли одни лучшие, другие худшие?

Крат. Конечно.

Сокр. Лучшие же не лучшими ли представляют нам свои работы, изображения, а другие худшими? И не таким же ли образом домостроители, – одни строят лучшие дома, а другие – худшие?

Крат. Да.

Сокр. Не то же ли и законодатели, – одни представляют нам свои дела лучшими, а другие – худшими?

Крат. Это мне еще не кажется.

Сокр. Стало быть, тебе не кажется, что одни законы бывают лучше, другие хуже?

Крат. Конечно нет.

Сокр. Так и имя, как видно, по твоему мнению, в приложении своем не бывает одно хуже, другое лучше?

Крат. Конечно нет.

Сокр. Стало быть, все имена прилагаются правильно?

Крат. По крайней мере все имена.

Сокр. Что же? Этому Ермогену (Ἑρμογένει), как мы недавно говорили, и не приложено, значит, такое имя, если оно не сближает его с родом Ермия (ἑρμοῦ γένεσις), или хотя и приложено, да только неправильно?

Крат. И не приложено, мне кажется, Сократ, а только представляется приложенным: это имя другого, которого именем выражается самая природа[63].

Сокр. Так не лжет ли тот, кто называет его Ермогеном? Ведь и того опять не было бы, чтобы его называли Ермогеном, если он не Ермоген.

Крат. Как ты говоришь?

Сокр. Не та ли сила твоего слова, что вовсе нельзя говорить ложно? Ведь много людей есть и теперь, было и прежде, любезный Кратил, которые утверждали это.

Крат. Как же бы, Сократ, кто-нибудь, говоря то, что говорит, мог говорить о не существующем? Не то ли значит говорить ложь, когда говоришь о том, чего нет?

Сокр. Хитро твое слово, – не по мне, не по моему возрасту, друг мой; однако ж скажи мне вот что: говорить ли только, думаешь, нельзя ложно, а полагать можно?

Крат. Мне кажется, и полагать ложно нельзя.

Сокр. Ни сказать, ни примолвить? Например, пусть бы кто-нибудь, встретившись с тобою на чужой стороне, взял тебя за руку и сказал: здравствуй, афинский иностранец, сын Смикриона, Ермоген! – этот, – говорил ли бы он, полагал ли бы это, сказал ли бы, или примолвил, – назвал бы не тебя, а этого Ермогена? Или никого?

Крат. Мне кажется, Сократ, что он напрасно издавал бы такие звуки.

Сокр. Мило и это. Но верные ли издавал бы звуки издающий их или ложные? Или, опять, одни из звуков были бы верны, а другие ложны? Ведь и этого достаточно.

Крат. Я сказал бы, что такой человек шумит, напрасно сам себя приводит в движение, как будто бы ударом двигал что медное.

Сокр. А ну-ка не переменимся