Рассказы 34. Тебя полюбила мгла - Александр Сордо

Теперь он не пытался избавиться от голоса – Бардугин рад был его слышать. Все-таки Светка неплохая – добрая, простая, непритязательная. Нужно дать ей немного времени, и они притрутся, найдут общий язык. Бардугин простит ей всех мужиков – не повезло в жизни, оступилась девка, он и сам… такое женщине вообще не рассказать, презирать будет, но Колян был уверен, что именно Светка, которой пользовался каждый, кому было не лень, поймет его, как никто другой.

«А можно вообще из ямы не вылезать, – размышлял Бардугин, набирая землю в ведро. – Оборудую тут комнатку, чтобы комфортно было – расширю, подкопаю. Лестницу установлю раздвижную, чтобы только мы ее могли поднять. А что? Тут тихо, никто не мешает. Холодновато, но можно подниматься греться наверх, а потом электричество проведу, обогреватель спустим. Пол, стены – все укреплю. У Светы будет дом – свой – зачем ей теперь болтаться где-то».

Эти мысли воодушевляли Бардугина. Зов стал сильным, он заполнял яму целиком, отражаясь от бугристых стен.

– Подожди, Света, – бормотал Колян. – Немного осталось.

Лопата с глухим стуком уткнулась во что-то твердое, и все разом закончилось – и силы, и зов. Бардугин выкопал кружку, затем спальник, еще какую-то мелочевку, которую спускал Светке, когда она просила, – самой Светки в яме не было.

Колян подкапывал с разных сторон: ни женщины, ни голоса – только яма и он внутри. У него не осталось сил даже, чтобы вылезти. Бардугин завернулся в спальник, лег на дно, свернувшись калачиком, и заплакал. Сон быстро накрыл его.

Когда он очнулся, все тело ныло от боли, язык распух и прилип к небу, очень хотелось пить. Он с трудом разлепил глаза. Яма отличалась от той, вчерашней. Стала аккуратнее и как будто шире. Ведро и спальник исчезли. Колян попытался встать и не смог – ноги не слушались его. Бардугин вцепился рукой в шероховатую стену, чтобы подняться, и тут же в изумлении отдернул ее. Это была чужая рука: тонкая, бледная, с облупившимся синим лаком на ногтях. Бардугин вскочил на ноги, забыв о боли. Тело было не его – Светкино тело в ее розовой юбке, грязных белых трусах и видавшей виды майке. Колян в ужасе и отвращении ощупал себя – ну, точно, Светка: грудь, зад – женское, в общем, тело, которое он раньше трогал с другого ракурса. Бардугин нервно сглотнул и прокашлялся. Сверху посыпалась земля.

– Очнулась, – произнес кто-то наверху.

Бардугин поднял голову и, прищуриваясь от слепящего голубого света, присмотрелся. С края ямы на Бардугина, ухмыляясь, смотрел он сам.

Колян закричал и проснулся. Вокруг была кромешная тьма. Бардугин, липкий от страха, судорожно ощупывал все вокруг, пока не сообразил: наступила ночь, а он по-прежнему в яме. Густой запах влажной земли перебивал дыхание. Холод пронизывал Бардугина до костей, тот плотнее закутался в спальник. Нужно было подниматься наверх. Колян пошарил по стенам, пытаясь нащупать лестницу. Его рука наткнулась на что-то гладкое и холодное.

«Перекладина», – успел подумать Колян прежде, чем длинные белые руки с силой обхватили его. Бардугин вскрикнул и рванулся, что было мочи, но руки, словно металлические прутья, крепко держали его в своих объятьях, вжимая лицом в стену. Колян не мог даже кричать: как только он открывал рот, туда тотчас забивалась влажная и липкая земля. Бардугин отплевывался и извивался, словно червяк, насаженный на крючок. Земля осыпалась на дно ямы, обнажив белое лицо с темной россыпью веснушек. Черные губы изогнулись в оскале.

– Ко-о-ля, – прохрипела Светка…

Волобуев толкнул деревянную дверь: в доме было пусто и не прибрано. На столе стояла немытая посуда, по полу как будто ходили в грязной обуви после дождя.

Коляна не было видно уже пару дней.

Димон вышел из домика и осмотрелся. На участке царил беспорядок, повсюду разбросана земля, инструмент не на месте. Все это не было похоже на Бардугина: у того всегда все по полочкам. Он так и говорил: порядок на земле – порядок в голове.

Волобуев прошелся по участку. Если бы он не знал, что Бардугин не запойный, тогда бы подумал, что тот бросил все и где-то колдырит. Димон задумчиво присвистнул и зашагал к яме, которую Бардугин снова начал выкапывать два дня назад.

Вокруг ямы была навалена земля, рядом лежали мотыга, тяпка и перевернутая тележка. Волобуев подошел к краю и заглянул.

На дне что-то или кто-то лежал, накрытый то ли одеялом, то ли каким-то пледом – Волобуев не мог разглядеть сверху.

– Колян! – позвал он, с тревогой вглядываясь в зашевелившуюся на дне ямы массу.

Из-под тряпья показалась растрепанная голова, измазанная землей. Широко раскрытые глаза бессмысленно смотрели прямо на Волобуева. Димон в ужасе отпрянул от края. На дне ямы лежала женщина, явно неживая.

– Господи, – испуганно пробормотал он и снова позвал. – Колян, ты там?

Одеяло полностью распахнулось, обнаружив под собой еще и полуголого Бардугина. Он сел, поднял голову и, увидев Волобуева, улыбнулся.

– Колян, что случилось? – выдавил из себя Димон.

– А Колька спит, – по-прежнему ласково улыбаясь, ответил Бардугин, игриво пихнув локтем лежащий рядом женский труп. – Привет, я – Света.

В двух парах глаз на дне ямы одинаково отражался неровный круг света в окружении черных стен колодца.

Володя Злобин

Вазочки

Ян с сомнением рассматривал бежевые керамические вазочки. Три из них стояли на перегородке между кухней и залом, две – в вырезанных из гипсокартона нишах.

– Какой-то псевдопортик получился, – пробурчал Ян.

– Ты у меня умный. – Мама потрепала сына по черной упрямой голове.

Надувшись, Ян ушел к себе в комнату. Он отстоял ее от ремонта, пообещав, что если «мастерскую разукрасят фломастером», то больше не переступит ее порог. Так комната сохранила старый верстак с паяльником, сорочье гнездо проводов в углу и прожженный кое-где ламинат. Мама знала, что с сыном лучше не препираться: однажды он на спор полгода не говорил с одноклассниками. Ян рос замкнутым, общению со сверстниками предпочитая любимое дело. Мама не вмешивалась в увлечение сына робототехникой, и он возился с механическими питомцами, выводя их на каждое городское соревнование.

– Ты у меня такой умный, – повторяла мама, будто не знала другой похвалы.

Ян морщился: бежевые вазочки не давали ему покоя.

У любой вещи есть свое содержание: курчавый припой соединял заготовки, бит – нес информацию, но вазочки… они оставались абсолютной декорацией, бесполезной – если не видишь в ней красоты. В них нельзя было поставить цветы, разве что один тощий, и это говорило о какой-то большой