Под зонтом в Токио. Фрагменты японской жизни - Фабио Себастьяно Тана

в сопровождении японцев. Позже они стали приходить и в одиночку. Это были люди культуры или студенты, которые разделяли взгляды и чаяния местных. А главное, они говорили на японском языке. Различия с толпой «обычных» туристов, китайцев или американцев, весьма наглядны. Туристы не приносят особой пользы, а их присутствие производит эффект ковровой бомбардировки, которая разрушает атмосферу крошечных баров, обращая в бегство самих японцев, а тем более завсегдатаев, сидящих за стойкой, словно у себя дома в гостиной со своей собственной бутылкой виски или саке.

С началом пандемии COVID-19 масштаб этой угрозы несколько уменьшился, однако борьба продолжается, и Горудэнгаю еще предстоит решающее сражение. Турагентствам противостоят поборники традиций этого места. Ведется настоящая негласная война. Оружие доблестных жителей Горудэнгая – дружеские приветствия старых клиентов, быстрый обмен новостями между соседями по стойке, которые каких-то десять минут назад еще не были знакомы, но уже стали почти что друзьями, и, конечно, присутствие бармена или, еще лучше, барменши, которая может не только развлечь посетителей, а также и разделить их горести. Но главное, с наступлением ночи здесь воцаряется взволнованное ожидание. Ждут какого-нибудь кутилу, который небрежно расскажет о своих похождениях, или знаменитого писателя, режиссера, певца, пусть и преклонных лет: главное – владеть аудиторией.

Такие разговоры приобретают поистине общественное значение, в них горячо обсуждаются темы искусства, философии, отношений и, конечно, эротики и секса. Складывается впечатление, будто Кабуки-тё и Горудэнгай пришли к строгому разделению своих полномочий. Задача первого – физическое удовлетворение фантазий и влечений, во втором же эти фантазии обретают форму творческого высказывания, часто в разговорах за бокалом вина и чего покрепче. Именно так в конце 1970‑х годов два завсегдатая Горудэнгая, уже создавшие себе неплохое имя, сидели однажды в баре и выпивали. Первый, Кадзуо Камимура, автор манги. Второй, Норифуми Судзуки, – режиссер и сценарист. Беседуя об эросе и насилии, они решили создать новую мангу. Так получилась серия онирических историй о соблазнительницах «Ночи Токио» (Ōgongai). Примечательно, что название написано на кандзи вместо катаканы, ведь речь идет о некоем условном мире, а не о реальности.

Камимура и Судзуки – двое из множества безумцев, дерзких нонконформистов, которые поздними вечерами приходили в местные кабаки. Первый получил известность благодаря манге «Принцесса Кровавый Снег» (Shūrayukihime)*. Ее главная героиня – красивая и безжалостная Юки, чье очарование становится таким же опасным, как ее меч. Судзуки же в конце 1960‑х годов был сценаристом, а затем и режиссером первых двух эпизодов очень успешного киносериала под названием «Алый пион: игра в карты» (Hibotan bakuto). В нем умело обыгрывались клише фильмов о якудза, с тем явным отличием, что Орю, главная героиня в исполнении Фудзи Дзюнко, добавила мощный заряд эротизма ко всему не раз испытанному набору из мести, нерушимых кодексов чести, насилия и бродяжничества, нигилизма и самопожертвования. Красота Орю, ее увлечение азартными играми, владение холодным оружием, безрассудство и решительность казались еще более волнующими из‑за большой татуировки в виде алого пиона на правом плече. Пион становился не только указанием на принадлежность к клану якудза, но и чувственным акцентом, равно как и движения Орю, когда она откидывала полу кимоно, чтобы встать на колено для очередного броска костей.

Выход за рамки дозволенного в поисках провокационных форм самовыражения, провозглашение того, что «вульгарность – цветок этого мира» (так заявлял Камимура), – составляющие игры, в которой Горудэнгай в те годы черпал свою жизненную силу. Что-то осталось неизменным, но постепенно тяга к скандальности утихла, и рутина, как и во всех остальных кварталах Синдзюку, все глубже и глубже проникала в переулки и бары Горудэнгая. Квартал постарел, постарели управляющие и бармены – все как один с протестным прошлым, ознаменованным 1968 годом, прекрасно образованные, со связями в мире литературы и кино. Они не меньше, чем ночные посетители их баров, способствовали созданию мифа Горудэнгая. Они были полноправными актерами в том представлении, которое никогда не забудут тогдашние завсегдатаи этого знаменитого района.

Баттерфляй – завиток пароходного дыма над Нагасаки

Ключевые символы

Эти две скульптуры в Нагасаки столь разные, что, кажется, между ними и вовсе нет ничего общего. Их разделяет не только расстояние, но и тема: одна напоминает зрителям о трагедии войны, о взрыве атомной бомбы, другая же – о творении Пуччини «Мадам Баттерфляй», а значит, об искусстве в его истинном, абстрактном, универсальном воплощении, хоть и с конкретными – социальными и политическими – сюжетами. Однако эти не похожие друг на друга скульптурные композиции, отличающиеся и размерами, и материалом, так обстоятельно, так точно и тонко раскрывают историю города и его жителей, что стоит все же включить их в один контекст, в одно повествование, которое любого заставит задуматься о неочевидных связях, переплетениях судеб, о потерях и сожалениях. Нет сомнений в том, что атомный взрыв оставил в коллективном сознании японцев неизгладимый шрам. Впрочем, и опера Пуччини – не только эстетическое и культурное явление, но и важная веха в истории отношений Японии и Запада. Она словно бы подсвечивает то, как сами японцы воспринимают эти отношения.

Тому, кто приезжает в Нагасаки, нелегко решить, к какой из двух статуй обратиться в первую очередь, чтобы начать диалог с городом – одним из красивейших в Японии, обращенным к морю. Но к морю особому: не безбрежному, а, напротив, окруженному со всех сторон зелеными холмами, по которым карабкаются домики и улочки. Эти холмы, кстати, стали спасением для части города, защитив его от разрушительной тепловой волны, вызванной «Толстяком» (Fat Man) – бомбой, сброшенной американским бомбардировщиком B-29 в 11:02 утра 9 августа 1945 года.

Как раз в районе взрыва, где тогда находился промышленный комплекс Mitsubishi, в 1955 году была установлена одна из двух этих статуй – работа скульптора Китамуры Сэйбо. И хотя композиция отлита из бронзы, художник выбрал для нее небесно-голубой цвет – нежный, разительно отличающийся от траурного черного монолита, который установлен точно в эпицентре взрыва. Стоит отметить, что этот цвет не только удивляет, но и кажется весьма непрактичным: он быстро выцветает, и статую уже не раз приходилось перекрашивать. Изваяние – девять на семь метров – изображает сидящую в необычной позе фигуру. Творение Сэйбо – визуальный и символический центр Парка мира, созданного в память о жертвах бомбардировки. Правая рука статуи поднята вверх, словно указывая на то, откуда пришел ад; левая вытянута горизонтально, символизируя мир, руку, протянутую всем народам*.

Торжественность и скорбь в обрамлении природы и надежда на всеобщее братство. В этом смысле мемориальный парк мира в Хиросиме несет тот же эмоциональный заряд. В парках памяти обоих городов посетитель увидит зеленые лужайки, фонтаны, музей, в котором выставлены артефакты войны и фотографии разрушений, мемориал с десятками тысяч имен погибших. И в Хиросиме, и в Нагасаки проводят школьные экскурсии, созданы инсталляции с цветными бумажными журавликами. Все здесь сдержанно и строго. В общем-то не нужно даже и сравнивать парк Нагасаки с парком Хиросимы, где полуразрушенный купол*, чудом уцелевший после взрыва, сам по себе сделался мощным символом и магнитом, неизменно притягивающим взгляды посетителей. Он обладает той силой воздействия, какой, пожалуй, у огромной бронзовой статуи в Нагасаки и нет. Точнее всего внутреннее настроение этих пространств передает выражение: «Хиросима – гнев, Нагасаки – молитва» (Hiroshima wa ikari, Nagasaki wa inori). И дело не только в популярной на этой земле идее смирения, отчасти связанной с распространением здесь христианства, которое и само стало причиной трагедий (о чем, например, напоминает памятник двадцати шести мученикам, казненным в 1597 году). В нашем случае важнее то, что Нагасаки словно бы смирился с ролью «второго» в истории атомной эры, хотя истинных причин на это у города нет. Напротив, если вдуматься, он вполне мог бы претендовать на первенство и носить звание последнего места на планете, где сила атома была сознательно использована для убийства и разрушения.