Под зонтом в Токио. Фрагменты японской жизни - Фабио Себастьяно Тана

ничего, что напоминало бы мусумэ из «Госпожи Хризантемы». Разве что только подчеркнутое присутствие этих цветов, украшающих в три ряда лестницу и бальный зал, наводит на мысли о судьбах несчастных женщин из Нагасаки. Для Акико этот вечер станет незабываемым, ведь именно тогда она встретит своего французского офицера.

Не успела Акико присоединиться к подругам, как к ней неожиданно подошел морской офицер – француз и, вытянув руки по швам, вежливо поклонился на японский манер. Акико почувствовала, что ее щеки зарделись. Она сразу поняла, что означает этот поклон, и, повернувшись к стоявшей рядом с ней девушке в голубом платье, попросила ее подержать веер. В ту же минуту офицер, вежливо улыбнувшись, неожиданно обратился к Акико по-японски, хотя с акцентом:

– Разрешите пригласить вас на танец?

И Акико закружилась с офицером в вальсе «Голубой Дунай». У него было загорелое лицо с правильными чертами, густые усы. Акико едва доставала рукой в длинной перчатке до плеча своего кавалера, но, искушенный в танцах, он без труда вел Акико в толпе вальсирующих, шепча ей на ухо комплименты на певучем французском языке. Девушка отвечала офицеру застенчивой улыбкой и время от времени поглядывала по сторонам, осматривая зал. Под ниспадавшей широкими складками драпировкой из шелкового лилового крепа с вышитыми на ней гербами императорского дома и под китайскими государственными флагами, на которых, выпустив когти, извивались голубые драконы, стояли вазы с хризантемами, весело поблескивая серебром или мрачно отливая золотом в потоке танцующих*.

Позже они спустились в зал, где был накрыт буфет – снова среди хризантем и искусственных виноградных лоз. Офицер нашел повод похвалить красоту японских женщин, которые, по его словам, «не менее прекрасны», чем европейки, и, конечно же, особенно отметил красоту самой Акико. Вечер завершился фейерверком.

Офицер и Акико, словно сговорившись, умолкли, устремив взгляд в нависшее над соснами ночное небо. Там медленно гасли красные и зеленые огни фейерверка, яркими всполохами разгонявшие тьму. Фейерверк показался Акико настолько прекрасным, что ей даже стало грустно.

– Я думал о фейерверке. О том, что жизнь наша подобна фейерверку, – ответил офицер поучительным тоном, глядя сверху вниз в лицо Акико.

Акутагава ничего не пишет о том, что произошло дальше. Сцена, резко обрываясь, переносится в поезд. Прошло тридцать два года, и Акико, теперь замужняя «пожилая дама», случайно рассказывает эту давнюю историю молодому писателю, с которым едва знакома. Когда она заканчивает, тот спрашивает, известно ли ей имя офицера.

Ответ был совершенно неожиданным:

– Разумеется, известно. Он назвался Жюльеном Вио.

– Значит, это был Loti. Тот самый Пьер Лоти, который написал «Госпожу Хризантему».

Молодой человек пришел в радостное возбуждение. Но госпожа Н., с удивлением глядя на него, тихим голосом несколько раз повторила:

– Нет, Лоти он не назвался. Жюльеном Лоти он не назвался.

Это не только лишь литературный вымысел Акутагавы, рожденный его фантазией. Так он по-своему переосмыслил очерк Лоти 1889 года Japoneries d’automne, в котором французский писатель искренне восхищается элегантностью и учтивостью барышень и дам Рокумэйкана. Они предстают противоположностью Чио-Чио-сан; казалось бы, именно такие «небожительницы» должны были указать путь, по которому следовало бы идти женщинам эпохи Мэйдзи и последующих лет. Однако политика того времени всеми силами пыталась навязать конфуцианскую модель «доброй жены и мудрой матери», а к тому же – с растущим упорством вплоть до Тихоокеанской войны – прославляла самопожертвование. Неудивительно, что миф о Чио-Чио-сан прижился в Японии. И ключевым моментом в этом контексте стал, пожалуй, переход от Кику-сан (госпожи Хризантемы) к собственно Чио-Чио-сан. Первая вовсе не склонна к самопожертвованию, и даже не важно, была она влюблена или нет, главное, что после расставания Кику-сан не особо и горюет, и утешением ей служат деньги, которые Лоти оставил госпоже Хризантеме. Все словно бы намекает на то, что у нее будут и другие подобные связи. Чио-Чио-сан, напротив, отдается возлюбленному целиком. И хотя она, несомненно, изначально «девушка на продажу», в ней раскрывается глубокая эмоциональная и нравственная сила. В конце концов после предательства она сводит счеты с жизнью.

Некоторые черты образа Чио-Чио-сан совпадают с установками традиционалистов: принимая современность, они все же стремились сохранить патриархальную структуру общества и отрицали права женщин. С этой точки зрения Чио-Чио-сан, без сомнения, достойна места в списке национальных героинь, которыми так богата японская литература. Речь о женских образах с исключительной жертвенностью, как знаменитая Кэса-годзэн из «Повести о доме Тайра» (Heike Monogatari), которая, обманув преследователя, подставляет себя под удар, спасая жизнь мужа. Правда, Чио-Чио-сан, казалось бы, предает свою страну: она гордится тем, что ее – дочь самурая – называют «мадам Пинкертон», и, демонстрируя знание юридических тонкостей, заявляет, что подчиняется американскому праву, а не японским законам. Эта влюбленная женщина идет еще дальше, отрекаясь от веры предков и принимая христианство. Но именно глубина падения делает ее последующее искупление великим и даже героическим.

Стоит сказать, что в дискурсе о Чио-Чио-сан находятся и те (в основном – консерваторы), кто критикует оперу Пуччини, считая ее оскорбительной и ложной. Однако те же критики в эпохи Мэйдзи и Тайсё придавали большое значение мнению западных интеллектуалов и – шире – правительств о Японии. Умение ценить оперу, как и другие нетрадиционные искусства, и демонстрировать это за границей считалось шагом к признанию страны как равной среди великих держав, а не территорией, населенной «толпой робких лилипутов» (по выражению Лоти). Этот шаг был сопоставим с изучением европейской инженерии или медицины. Так проникновению западной музыки, что случилось на два десятилетия раньше оперы, способствовала не эволюция вкусов, а политическое решение.

Медленное признание

В 1894 году, на волне интереса к опере, в Японии поставили «Фауста» Гуно, но публика осталась равнодушной к спектаклю. Однако с «Мадам Баттерфляй», премьера которой в Ла Скала состоялась в феврале 1904 года, японцам так или иначе пришлось считаться. Эта опера рассказывала о них самих, переводя отношения Востока и Запада в плоскость межличностных отношений: империалистический мужчина-Запад подчиняет своей воле женщину-Восток. Опера как бы подчеркивала, насколько трудно побороть устаревшие предубеждения западного общества – те самые, разрушить которые Япония активно стремилась с начала нового века, сделав решительные шаги к отказу от столь упрощенной системы миропорядка. И в самом деле, отношения между западными странами и Токио стремительно развивались: неравноправные договоры были пересмотрены и отменены, Япония и сама стала колониальной державой, победив в 1895 году Китай и вскоре после того – Россию.

В 1914 году «Мадам Баттерфляй» впервые показали в Японии. Постановкой занимался Императорский театр, создавший оперную секцию под руководством итальянца Джованни Витторио Рози. Однако в тот раз представили лишь фрагменты: все же опера оставалась еще слишком сложным для широкой публики жанром, в том числе и с музыкальной точки зрения. Проблему решили, следуя традиции кабуки, предполагавшей показ отдельных актов или сцен из разных произведений. Оперу Пуччини сократили до предела (начиная с Un bel dì и заканчивая хором с закрытым ртом), зато дополнили представление народными песнями, включая и те, что маэстро из Лукки по-своему использовал в работе. И если спектакль был хоть сколько-нибудь хорошо принят, то это благодаря новым вставкам. Оригинальные арии публика, похоже, совсем не поняла.

Очевидно, что ни Пуччини, ни его опера не добились успеха в Японии того времени: Императорский театр вскоре и вовсе закрыл оперное отделение. Такое решение стало частью культурного конфликта между «западным» театром и традиционным кабуки, который, опасаясь конкуренции, оспаривал художественную ценность оперы и даже ее моральную составляющую. Полная версия «Мадам Баттерфляй» была представлена только в 1921 году. Что ж, как