Под зонтом в Токио. Фрагменты японской жизни - Фабио Себастьяно Тана

class="p1">В поисках другого объекта – памятника Джакомо Пуччини – мы проехали несколько остановок на трамвае. Здесь это не просто транспорт, но и символ Нагасаки. Немногочисленные линии различаются по номерам и цветам: первый номер – синий, третий – красный, четвертый – зеленый… Судьба же второго маршрута оказалась загадочной: мы так и не встретили его, бродя по городу, да и на картах он будто бы исчез. Искомая скульптура стоит в самом сердце сада Гловера – нечто вроде местного «Тюильри», с той разницей, что вместо Сены здесь открывается вид на порт, тот самый, где когда-то пришвартовался корабль Пинкертона. Пуччини изображен в натуральную величину и выглядит столь реалистично, что, если бы не клумба – а на нее, судя по всему, лучше не наступать, – так и хотелось подойти к нему поближе и пожать ему руку. Композитор – как всегда элегантный – задумчиво смотрит вперед, на широкий горизонт гавани. Но прежде чем взгляд его достигает порта, он неизбежно останавливается на фигуре, стоящей от него метрах в двадцати. Это Чио-Чио-сан, его Баттерфляй, с маленьким сыном, похожим скорее на европейца, чем на японца. Жест героини однозначен: она вытянула руку вперед, указывая туда, где залив сливается с открытым морем. Невозможно удержаться и не посмотреть в ту сторону: а вдруг над горизонтом закружится завиток дыма и покажется белый линкор Пинкертона «Авраам Линкольн», встающий на якорь после залпа орудий.

Табличка у подножия статуи поясняет, что перед нами Тамаки Миура – самая знаменитая японская солистка сопрано. Однако в скульптурной композиции грань между реальной певицей (1884–1946) и ее сценическим образом полностью стерта. Так было для самой Тамаки, таковым это остается и для всех японцев. Среди клумб и аллей сада Гловера нередко звучит музыка: программа концертов может меняться, но одно неизменно – ария Un bel dì vedremo («В ясный день желанный», в японской версии – Aru hareta hi ni). Здесь же проходят выступления Международного конкурса «Мадам Баттерфляй», на первом из которых в 1973 году присутствовала Мария Каллас. В ее честь рядом со скульптурой Мадам Баттерфляй посадили масличное дерево, а вокруг возвышаются деревца, в разные годы высаженные победителями конкурса.

Ил. 5. Нагасаки: статуя, посвященная Миура Тамаки

Статуя Тамаки – Чио-Чио-сан стоит здесь с 1963 года. Более тридцати лет ей пришлось ждать появления в этих краях самого Пуччини – из белого каррарского мрамора, подаренного Нагасаки Версилией. Автор, французский скульптор Жильбер Лебигр, который долгие годы жил и работал в Пьетрасанте, не оставил сомнений в замысле: на плечо композитора он посадил бабочку (chō или chōchō по-японски). Хрупкую, беззащитную, как все на свете бабочки. Как жители Нагасаки. Среди них и жертвы атомной бомбы, и сама Чио-Чио-сан, ставшая жертвой насилия, которое хоть и может показаться частным случаем, на самом деле таковым не является, потому что ее история обращена ко всем женщинам, пережившим подобный опыт.

Скульптуры в Парке мира и саду Гловера не смотрят друг на друга, но говорят на одном языке, намекая на скрытое родство. Эту их связь писатель Масахико Симада сделал явной, создав либретто к «Баттерфляй Младший» (Junior Butterfly) – опере Сигэаки Саэгусы, представленной публике в 2003 году и позже поставленной в театре Торре-дель-Лаго. Симада – один из самых ярких интеллектуалов, представитель постмодернистского направления, балансирующего между воспеванием индивидуализма и космополитизма. Он презирает условности и не чужд радикальных идей, подкрепленных мощной идеологической составляющей, основанной на критике отношений между его страной и США. Стоит сказать, что отношения эти самими японцами воспринимаются как своего рода мазохистские, выстроенные на подчинении, на до сих пор не преодоленном комплексе неполноценности. «Баттерфляй Младший» идеально вписывается в подобные представления, перенося драму в послевоенную эпоху. Сюжет либретто – своего рода сиквел: в центре истории J. B. (Junior Butterfly) – сын Пинкертона и Чио-Чио-сан, американец, отправленный в Японию как корреспондент накануне войны на Тихом океане. Он влюбляется в японку Наоми и женится на ней. Однако вскоре начинается атака на Перл-Харбор, и J. B. отправляют в лагерь для интернированных. Наоми с сыном, которого J. B. так еще и не видел, находит приют в Нагасаки. Именно сюда герой приезжает после войны, чтобы найти супругу с ребенком. И находит. Но Наоми умирает от последствий радиации. К тоске по родине и корням добавляется горечь утраты, смягчает которую лишь присутствие сына. К счастью, он выжил и остался здоров. В финале Баттерфляй Младший решает не возвращаться в Америку и остается там, где покоятся его мать и жена.

…Обе жертвы – и погибшие от атомной бомбы, и Баттерфляй Пуччини – страдали от насилия, которое кажется частным делом, но на самом деле затрагивает всех, кто пережил нечто подобное.

Разбираясь с ориентализмом

«Баттерфляй Младший», независимо от оценки музыкальных достоинств оперы, словно бы говорит нам, что вопрос о будущем потомков Чио-Чио-сан, о том, что, в конце концов, случилось со всеми японцами после войны, не может быть рассмотрен без учета роли Нагасаки в истории Японии и мира. В более широком смысле это произведение демонстрирует, что старый миф все еще способен находить отклик в Японии. И это тем более значимо, а в каком-то смысле даже удивительно, если взять во внимание, что отправной точкой сюжета стали культурные импульсы, исходящие от Запада и основанные на уничижительных представлениях о Востоке, которые в Японии, ясное дело, не приживались. Как ни посмотри, но Чио-Чио-сан – любимое дитя ориентализма, понимаемого здесь в негативном значении – как убежденность в превосходстве Запада над суеверным и нецивилизованным Востоком, застывшим в культурном развитии и не способным на достижения без внешней помощи.

Нагасаки, с его бурлящей между портом и узкими улочками жизнью, привлекал все больше внимания и одновременно становился центром «ориенталистского» восприятия Японии – во многом благодаря «Госпоже Хризантеме» Пьера Лоти. Короткий автобиографический роман, опубликованный в 1887‑м, описывает события, произошедшие двумя годами ранее. К тому моменту уже миновал самый, пожалуй, хаотичный и неспокойный период истории города – годы, последовавшие сразу после подписания неравноправных договоров. В то время регулярная торговля с кораблями, ходившими не под привычными голландским или китайским флагами, только начиналась, а иностранное военное присутствие было сведено к минимуму. В результате большинство западных моряков, ступавших на берег в поисках отдыха и развлечений, не стесняясь, проявляли свои, можно сказать, слишком свободные нравы. Австралийский епископ, пробывший в городе несколько недель в 1860 году, с возмущением описывал иностранное сообщество как «сброд беззаконных авантюристов – калифорнийцев, португальских отщепенцев, мятежных моряков, пиратов и прочих человеческих отбросов, выброшенных европейскими нациями». Шок был, безусловно, велик, хотя за долгие века Нагасаки и привык к присутствию иностранцев. В период Токугава город являлся единственными воротами страны, открытыми для западных гостей, но те вынуждены были соблюдать строгие правила и, по большей части, оставались в пределах искусственного острова Дэдзима.

К 1885 году, когда на борту Триомфанта в Нагасаки прибыл Пьер Лоти (псевдоним Жюльена Вио), ситуация в какой-то мере стабилизировалась. В городе уже были консульства и миссии, включая методистско-епископальную миссию Ирвина Коррелла, чья супруга Дженни сыграла далеко не последнюю роль в укреплении мифа о Чио-Чио-сан. Именно она рассказала своему брату, писателю Джону Лютеру Лонгу, историю американского офицера (имя которого она не упомянула) и местной девушки Отё, брошенной им вместе с ребенком. Район, где располагалась миссия, по словам миссис Коррелл, был очень живописным, с неповторимым видом на «самый красивый», как она его называла, порт в мире. Здесь быстро сформировался «западный» квартал с деревянными и каменными домами, обставленными по вкусу и потребностям его обитателей. Он располагался в верхней, более комфортной части города, на склонах двух холмов – Хигасияматэ и Минамияматэ, которые до сих пор сохранились в топонимике Нагасаки.

Самая