Под зонтом в Токио. Фрагменты японской жизни - Фабио Себастьяно Тана

обширная часть квартала иностранцев, которых в Нагасаки обычно отождествляли с голландцами, находилась на Хигасияматэ. Главная достопримечательность здесь – извилистая улица Орандадзака («Голландский склон»), привлекающая множество туристов. На Минамияматэ же, что ближе к морю, известна элегантная усадьба с просторным садом, которую построил шотландский купец Томас Гловер, ставший известным предпринимателем в области железных дорог, судостроения и угольных шахт. Вскоре рядом с Glover House появились резиденции других богатых и влиятельных людей Нагасаки, например, Фредерика Рингера, чей взлет повторяет путь самого Гловера. Обосновались здесь и Уокер, и Альт, и, наконец, основатель Mitsubishi Ятаро Ивасаки, который к тому времени сделался партнером всех здешних предприимчивых европейцев. Его дом, выстроенный в колониальном стиле, появился в этом квартале последним – в 1896 году. Он самый большой и, пожалуй, самый красивый из местных особняков, но все внимание туристов привлекает к себе именно дом Гловера. Его часто называют – и табличка на стене тому подтверждение – «домом мадам Баттерфляй», где якобы происходили ее свадьба с Пинкертоном и последующие события. Во всяком случае, в опере это именно так. Однако такая версия не подтверждается ничем, кроме туристических указателей, и даже, напротив, всё, включая исследования экспертов, ее опровергает.

На самом же деле существовало четкое разделение между респектабельным западным кварталом и менее презентабельным районом, где дома – с минимальными удобствами – сдавались в аренду морякам и прочим приезжим до тех пор, пока те не отбудут на корабле. В таком случае договор аренды считался расторгнутым. Именно там, вероятно, и находилось никогда не существовавшее «гнездышко любви» Пинкертона и Чио-Чио-сан, а также дом, где жила Отё со своим так называемым мужем-американцем – именно о нем говорила Дженни Коррелл, а еще – комнаты, которые несколько месяцев летом 1885 года снимал Пьер Лоти с той, кого он именовал Кику-сан – госпожа Хризантема.

Книга Лоти раздражает грубыми суждениями о японцах, откровенным расизмом и приверженностью к бессмысленным предрассудкам, которые и составляли суть ориентализма. Однако при прочих ее недостатках, несомненная ценность этой книги – в описании реальных людей, мест и обычаев, которые автор действительно видел, чего, к примеру, нельзя сказать о тех, кто позднее развил и возвеличил миф о Чио-Чио-сан. Ни Пуччини с либреттистами Илликой и Джакозой, ни вдохновлявшие композитора Джон Лютер Лонг и Дэвид Беласко никогда не бывали в Японии.

Лоти пишет, что среди офицеров, прибывавших в Нагасаки на кораблях, обычным делом было снимать дом и обзаводиться «временной женой». Такое наблюдение подтверждается и свидетельствами западных миссий того времени в Японии, согласно которым по меньшей мере в половине домов, арендованных иностранцами, проживала также и «мусумэ». Этот термин, обозначавший местных «временных жен», для «ориенталистского» уха звучал, должно быть, особенно экзотично и притягательно. Его среди прочих использует и Редьярд Киплинг – певец британского колониализма и англосаксонского превосходства: он провел в Нагасаки весьма приятное время, скрашенное обществом мусумэ по имени Отойо. Подобные союзы были временными, хотя и формально законными, что порождало серьезную проблему – брошенных детей. Редко кто, подобно Пинкертону, забирал ребенка, оставляя мать на произвол судьбы. Наиболее ответственные, оформляя нечто вроде развода перед отплытием, давали женщине денег. Однако нередкими были и поспешные побеги – без возврата и без угрызений совести, оправдываемые этнокультурным барьером. Все это отражено в опере Пуччини, где такие беглецы презрительно называются «американскими бродягами» (yankee vagabondo).

Исключением, впрочем, относящимся к другому контексту, стала история немецкого врача и ботаника Филиппа Франца фон Зибольда: в 1823 году он прибыл в Дэдзиму по приглашению японцев обучать их основам европейской медицины, включая вакцинацию. Он прожил в Японии до 1828 года, когда был выслан по обвинению в шпионаже, оставив в Нагасаки женщину, с которой у него были отношения, и их дочь О-Ине*. Однако их разлука не обернулась трагедией: Зибольд не только обеспечил финансовую поддержку своей японской «семье», но и добился того, что О-Ине смогла посещать медицинскую школу, которую он же и основал. Так дочь немецкого врача стала первой женщиной, получившей медицинское образование западного образца. После Реставрации Мэйдзи ее даже пригласили ко двору – столь сильно она отличилась своими познаниями в области гинекологии, хотя, из‑за гендерного неравенства, она и не могла получить официального разрешения на врачебную практику. О-Ине по праву считается одной из самых значимых фигур в Японии, и по сей день ее история вдохновляет литераторов, художников и кинематографистов.

Из рассказа Пьера Лоти также понятно, что офицеры, которые останавливались в городе на несколько недель или месяцев, испытывали огромные трудности в установлении хоть какого-нибудь диалога с местным населением, включая и самих мусумэ. Фактически общение происходило только через посредников, которых и переводчиками не назовешь: они заучивали ровно столько иностранных слов, сколько было необходимо для заключения сделок и договоров. В формировании мифа о Чио-Чио-сан языковой барьер играет важную роль, возможно, непреднамеренно затрагивая одну из центральных тем истории и развития Японии эпохи Мэйдзи – необходимость изучения западных языков для доступа к знаниям (прежде всего, научным).

Именно с этой точки зрения в 1894 году Феликс Регами попытался переосмыслить историю госпожи Хризантемы и написал короткий рассказ в дневниковой форме, то есть от лица главной героини. В его «Розовой тетради госпожи Хризантемы» девушка влюблена во французского офицера. Пытаясь установить с ним более глубокую связь, она стремится выучить его язык, но, увы, заказанный ею словарь приходит слишком поздно.

В пьесе Беласко («Мадам Баттерфляй. Японская трагедия», 1900), вдохновившей Пуччини, Чио-Чио-сан старается говорить по-английски, но речь ее полна ошибок и порой звучит нелепо и даже смешно. Однако в либретто Иллики и Джакозы этот момент исчезает: здесь уже героиня говорит на правильном итальянском – своеобразном эсперанто – что символизирует ее достоинство и равенство с Пинкертоном во всех отношениях, в том числе и в использовании выразительных возможностей языка.

В своем рассказе Регами также затрагивал тему увлечения японских девушек-бабочек западными офицерами, которая позже станет центральной в опере Пуччини. Этот мотив был подхвачен и японскими авторами, например одним из крупнейших писателей XX века Рюноскэ Акутагавой в рассказе «Бал». Действие происходит в 1886 году. Юная Акико посещает бал в сопровождении отца. На сей раз мы оказываемся не в Нагасаки, а в Токио, и бальный зал здесь – не что иное, как Рокумэйкан («Павильон крика оленей») – пожалуй, самое значительное с политической точки зрения здание периода Мэйдзи. Этот дом, ныне не сохранившийся, был построен в одном из самых фешенебельных районов Токио – Хибии, неподалеку от Императорского дворца. Созданный английским архитектором Джосайей Кондером, особняк должен был стать – как по способу постройки (кирпич), так и по стилю (эклектика) – символом нового, ориентированного на Запад, курса Японии. Он и задумывался как пространство для роскошных вечеринок, устроенных по заграничной моде, на которых присутствовали бы императорские принцессы, звучали ритмы скандальных вальсов, не говоря уже о чуждых Японии польках и мазурках. Словом, то было место, где «просвещенная» буржуазия экспериментировала с новыми формами социального взаимодействия. Особняк Кондера можно было считать главной неофициальной точкой встречи японской элиты, избравшей путь ускоренного развития, и западными гостями. Женщины – если придерживаться гипотезы историка Нормана Брайсона о связи гендера и власти – играли здесь ключевую роль. Они не были доступны первому встречному, как временные жены в Нагасаки, и становились объектами желания, а не договорных отношений. Такие женщины способны были смягчать политико-культурные противоречия, уводя их в сферу своего рода мужской солидарности.

Между главной героиней «Бала» и девушками, предназначенными стать «женами на прокат», поистине настоящая пропасть. Юная Акико – из семьи прогрессивной элиты, которую вполне можно назвать гордостью периода реставрации Мэйдзи. Среди занятий этой барышни есть даже французский язык. В тот вечер на Акико было розовое платье западного покроя, и едва ли не все мужчины с восхищением смотрели на нее. В богатой девушке из Токио нет