Уголь в геополитической системе координат: истоки отрасли, тенденции, перспективы - Андрей Сизов

промышленностью продолжали функционировать, что косвенно свидетельствует в пользу их эффективности. В целом же с 1947 по 1965 г. удалось нарастить добычу угля на 19 млн т – с 200 до 219 млн т (см. рис. 4.4).

Рис. 4.4

Динамика показателей развития британской угольной промышленности с 1947 по 1965 г.

Лишь в начале 1970-х глава очередного консервативного кабинета Эдвард Хит, стремясь простимулировать рост британской экономики, попытался минимизировать ограничения предпринимательских свобод и роль государства в ключевых отраслях, включая угольную[100]. Но это начинание Хита, названное «тихой революцией», встретило масштабное сопротивление со стороны профсоюзов, прежде всего – шахтерских, инициировавших серию забастовок. Правительству пришлось отступить, что в итоге обернулось новым электоральным поражением консерваторов. Зато угольщики, добившись значительного повышения заработной платы[101], обеспечили себе сравнительно безбедное существование почти на целое десятилетие.

Ситуация изменилась с приходом к власти Маргарет Тэтчер в 1979 г.[102] Из-за выхода Китая на мировой угольный рынок, а также все большего распространения нефтяных и газовых генераций рыночная конъюнктура складывалась отнюдь не в пользу британских шахтеров. Зато Тэтчер, стремившейся оздоровить бюджет за счет избавления от избыточных, по ее мнению, социальных обязательств и продажи нерентабельных производств, помог всплеск патриотизма на фоне победы в Фолклендской войне. Воодушевленные военным успехом британцы более лояльно отнеслись к намерению волевого премьера (неслучайно получившей прозвище «железная леди») демонтировать созданное лейбористами государство всеобщего благосостояния.

В свою очередь, Тэтчер назвала шахтеров врагами более опасными, чем внешние. А дабы не повторять ошибок Хита, правительство предприняло предварительные меры, позволившие минимизировать возможные общеэкономические издержки, связанные с неизбежными шахтерскими забастовками.

Например, чтобы избежать дефицита электроэнергии, подобного случившемуся в результате забастовок 1972, 1973–1974 гг., были заранее, в том числе благодаря закупкам из-за рубежа, сформированы угольные запасы в размере 47 млн т (см. рис. 4.5).

Рис. 4.5

Динамика импорта угля Великобритании в период с 1982 по 1987 г. (млн т)

Рис. 4.6

Динамика добычи угля в Великобритании в период с 1982 по 1987 г. (млн т)

Так или иначе, в этот раз шахтерам не удалось пошатнуть экономику Великобритании. Кроме того, власти умело использовали противоречия между профсоюзными лидерами, способствуя созданию альтернативного шахтерского объединения, лояльного правительству.

Последствия забастовки 1984–1985 гг. были успешно минимизированы. А сами бастующие были вынуждены возобновить работу, не добившись никаких уступок.

Маргарет Тэтчер расценила капитуляцию шахтеров[103] как свою величайшую внутриполитическую победу и приступила к приватизации угольной отрасли, что привело к закрытию 115 шахт и сокращению числа занятых в отрасли[104] до 44 тыс. человек в 1993 г. (для сравнения – в 1976 г. их насчитывалось 247 тыс.).

Джон Мейджор, сменивший Тэтчер на посту премьер-министра[105], продолжил ее политику: за время его правления (1990–1997) было закрыто еще 55 шахт. Объем добычи за этот период упал почти вдвое – с 92,8 до 48,5 млн т (см. рис. 4.7).

Рис. 4.7

Динамика добычи угля в Великобритании в период с 1990 по 1997 г. (млн т)

По существу, угольной промышленности Великобритании в 1979–1997 гг. был вынесен и приведен в исполнение смертный приговор[106].

4.3. Четвертый энергопереход как инструмент геополитической борьбы

В последние десятилетия мировое сообщество осознало необходимость выработки коллективных решений, направленных на борьбу с глобальным потеплением, включая более широкое использование возобновляемых источников энергии (ВИЭ)[107] и обеспечение четвертого энергоперехода[108].

«Нефтяные шоки» 1970–1980-х гг. обострили не столько экономические, сколько геополитические противоречия между потребителями углеводородных энергоносителей (главным образом – странами Запада) и их производителями. И первым шагом в рамках институциональной подготовки к четвертому энергопереходу следует рассматривать создание в 1974 г. Международного энергетического агентства (МЭА) в качестве противовеса Организации стран – экспортеров нефти (The Organization of the Petroleum Exporting Countries, ОПЕК).

Впоследствии активным продвижением климатической повестки занялся Евросоюз.

Разработанная Еврокомиссией в 2007 г. «Энергетическая политика для Европы» (An Energy policy for Europe) предусматривала достижение следующих целей:

● обеспечение бесперебойного функционирования внутреннего рынка энергии;

● безопасность стратегических поставок;

● сокращение выбросов парниковых газов, вызванных производством или потреблением энергии[109].

Позднее эти приоритеты легли в основу «Европейского зеленого курса»[110], который тем самым превратился в квазиколониальный инструмент. Де-факто развивающиеся страны оказались перед нелегким выбором: либо отказаться от использования признанных «грязными» энергоносителей, прежде всего угля, и не просто затормозить (или вообще остановить) рост собственных экономик, но и создать угрозу для своей энергобезопасности с неизбежными крайне негативными социально-политическими последствиями, либо согласиться на выплату внушительного углеродного налога[111].

При этом нельзя сказать, что энергопереход дается легко самой Европе. Яркое тому подтверждение – ситуация с европейской гидроэнергетикой, едва ли не самой мощной из всех генераций, повсеместно признаваемых «чистыми». В 2022 г. выработка ГЭС в Европе упала на 12,4% (до 766,08 ТВт·ч) по сравнению с предыдущим годом. Экстремальная засуха усугубила такие системные проблемы, как исчерпание потенциала развития, а также устаревание производственных мощностей: в Старом Свете средний срок эксплуатации ГЭС составляет 45 лет[112].

На этом фоне с января по июнь 2023 г. производство электроэнергии на европейских солнечных электростанциях (СЭС) возросло на 13 ТВт·ч, а на ветровых электростанциях (ВЭС) – на 10 ТВт·ч. Но суммарный прирост выработки этих видов ВИЭ оказался почти в четыре раза меньше тех без малого 100 ТВт·ч, которые недодали европейские ГЭС.

В то же время мировым лидером по гидроэнергетической выработке стал Китай, у которого соответствующий показатель в 2023 г. достиг 1244 ТВт·ч. А у других крупнейших эксплуатантов ГЭС – Бразилии и Канады – соответственно 431 ТВт·ч и 365 ТВт·ч.

На КНР в 2023 г. пришлось и 37% мировой выработки электроэнергии за счет солнечных и ветряных источников[113].

В целом выработка экологически чистых китайских генераций составила 3353 ТВт·ч, обеспечив почти треть от общенационального энергобаланса.

Не менее масштабные планы, связанные с развитием низкоуглеродной энергетики, у Индии. Притом что эта страна уже стала третьим по величине производителем солнечной энергии (после Китая и США), увеличив мощности своих СЭС в 17 раз по сравнению с 2015 г. Амбициозный целевой показатель страны по возобновляемым мощностям в 450 ГВт вполне отвечает намерениям индийских энергетиков создать такие условия, чтобы к 2030 г. весь дополнительный рост общенационального спроса удовлетворялся за счет «чистых» генераций.

Одним из мировых лидеров по использованию ВИЭ является Бразилия. В 2022–2023 гг. 89% электроэнергии в этой стране вырабатывалось за счет «чистых» генераций. Это самый высокий показатель для G20, почти втрое превосходящий среднемировой уровень.

Отчасти это объясняется тем, что в бразильской энергосистеме традиционно