Уголь в геополитической системе координат: истоки отрасли, тенденции, перспективы - Андрей Сизов

на энергобезопасности крупнейших стран Глобального Юга. А это, в свою очередь, существенно повышает глобальные геополитические и демографические, и даже военные риски. Возможно, имеет смысл скорректировать экологические цели и установки с учетом специфики и долгосрочных интересов различных макрорегионов. В том числе принимая во внимание ту роль, которую в благосостоянии ряда стран Глобального Юга (таких, как ЮАР и Индонезия) играет экспорт ископаемого топлива, и прежде всего – угля.

При этом такие объединения, как БРИКС или ШОС, благодаря своему авторитету и репрезентативности вполне могли бы стать эффективными площадками для выработки новых, менее травматичных для развивающихся экономик, принципов декарбонизации.

Глава 5. Россия и уголь: От разрушения к созиданию

5.1. Кризисные процессы в отечественной угольной отрасли, шахтерские протесты и их роль в распаде СССР; попытки реструктуризации

5.2. Возрождение угольной промышленности России

5.3. Уголь возвращается в геополитические расклады

5.4. Санкции и перспективы угольной промышленности России

5.1. Кризисные процессы в отечественной угольной отрасли, шахтерские протесты и их роль в распаде СССР; попытки реструктуризации

Долговременные негативные тенденции, приведшие к масштабному кризису в отечественной угольной промышленности, начали складываться в 1970-х гг. Наметившееся тогда сокращение доли угля в советском топливно-энергетическом балансе отчасти обусловило, а отчасти явилось следствием старения производственных фондов угольных предприятий, снижения рентабельности шахт и разрезов, ухудшения геологических условий добычи[130], падения производительности труда[131], повышения зависимости отрасли от государственных дотаций.

Прирост объемов добычи, наблюдаемый в течение следующего десятилетия[132], обеспечивался преимущественно экстенсивными методами, требующими отвлечения значительных финансовых, трудовых и иных ресурсов. Поэтому, когда в конце 1980-х гг. на фоне общего спада промышленного производства сократился и спрос на уголь, запас прочности даже у отраслевых лидеров был фактически исчерпан.

Первым ярким проявлением острейшего кризиса в отрасли стали задержки выплаты шахтерам зарплаты в 1989 г. Это подстегнуло протестные настроения среди горняков, обернувшиеся первыми за 60 лет масштабными забастовками в большинстве угольных бассейнов СССР[133]. Выбирая между восстановлением социально-политической стабильности[134] и экономической целесообразностью, советское правительство согласилось удовлетворить большинство требований бастующих. В частности, решено было увеличить продолжительность ежегодного оплачиваемого отпуска горняков[135].

Но поскольку фундаментальные проблемы отрасли не были устранены, такие меры давали лишь краткосрочный эффект, будучи не в состоянии надолго купировать протестную активность. Наоборот, вскоре шахтерские забастовки возобновились, причем, наряду с экономическими, начали выдвигаться и политические требования, из-за чего шахтеры де-факто превратились в одну из наиболее организованных сил, используемых для ускорения распада СССР.

Рыночные реформы начала 1990-х гг. не только не смогли остановить начавшееся в 1989 г. падение угледобычи[136], но и лишь усугубили кризис в некогда системообразующей отрасли[137]. Отчасти это объяснялось сохранением фиксированных цен на уголь на фоне либерализации цен на остальные виды промышленных товаров и услуг[138]. Такое исключение привело к стремительному росту убыточности шахт и разрезов, последствия которого приходилось компенсировать за счет дотаций из федерального бюджета[139]. Кроме того, правительство снизило пошлины на импорт горного оборудования, а также освободило угольных экспортеров от обязательной продажи валютной выручки.

Важную роль в смягчении негативных последствий реформ как для самой угольной отрасли, так и для основных внутрироссийских потребителей угля призвано было сыграть госпредприятие «Российская угольная компания» (ГП «Росуголь»), созданное в 1993 г. на базе корпорации «Уголь России», учрежденной годом ранее[140].

Параллельно, в соответствии с президентским указом «О преобразовании в акционерные общества и приватизации объединений, предприятий, организаций угольной промышленности», в отрасли происходило изменение структуры собственности[141]. Появилось множество формально независимых хозяйствующих субъектов, деятельность которых практически не координировалась, а их взаимоотношения с поставщиками и контрагентами оказались под контролем подчас недобросовестных посредников.

Де-факто происходила приватизация прибылей и национализация убытков. Поскольку большинство угледобывающих предприятий по-прежнему дотировались за счет средств федерального бюджета[142]. Их финансовое положение усугублялось наличием на балансе ряда обременений[143], таких как ветхий жилой фонд и объекты социальной сферы, не связанные с основной производственной деятельностью. При этом в силу отраслевой специфики в местах размещения крупных шахт и разрезов, как правило, не было никаких других предприятий, способных, наряду с угольщиками, пополнять казну этих населенных пунктов. Иными словами, в большинстве случаев речь шла о моногородах, существование которых зависело исключительно от финансирования со стороны угольщиков.

В такой ситуации правительство не могло отказаться от дотирования угольной отрасли. Только в 1994 г. суммарный размер дотаций (10,5 трлн руб.) достигал 1,4% ВВП. В то же время сами шахтеры выручили за свою продукцию лишь 10,2 трлн руб., что свидетельствовало об убыточности подавляющего большинства угледобывающих предприятий[144].

Понятно, что зачастую федеральные власти, дотируя угольщиков, руководствовались не столько долгосрочными экономическими интересами, сколько сиюминутной социально-политической конъюнктурой, пытаясь купировать протестные настроения в регионах, где президент и его либеральное окружение пользовались крайне незначительной электоральной поддержкой. Возникал замкнутый круг: неэффективное и по большей части политизированное использование бюджетных дотаций ограничивало возможности решения фундаментальных проблем угольной промышленности России, а их разрастание, в свою очередь, лишь усиливало кризисные процессы в отрасли и протестную активность шахтеров.

Между тем специфика ситуации свидетельствовала в пользу принятия срочных мер, обусловленных качественно новыми изменениями производственно-технологических процессов в отрасли. В частности, выделяемые из федерального бюджета средства требовалось направлять не на покрытие убытков, а на создание условий по их минимизации и купированию негативных социальных последствий подобного антикризисного менеджмента. Например – на обеспечение социальной защиты и финансирование профессионального переобучения работников предприятий, закрытых из-за низкой рентабельности.

С другой стороны, относительно успешные шахты и разрезы не имели возможности должным образом мотивировать и поощрять горняков. Система денежных вознаграждений практически не учитывала конечные результаты производственной деятельности. На этом фоне неудивительно, что одним из наиболее распространенных требований забастовочных комитетов в 1990-е гг. было установление почасовой оплаты труда.

Еще 27 июля 1993 г. вышло правительственное постановление, сформировавшее четыре группы объединений и предприятий угольной отрасли[145] для получения целевой помощи. При этом 10% указанных средств направлялись в специально созданный резервный фонд для оперативного решения неотложных текущих задач[146].

А в ноябре того же года заработала межведомственная комиссия по социально-экономическим проблемам угледобывающих регионов (МВК)[147]. В ее задачи входило определение целей[148], принципов и задач реструктуризации отечественной угольной отрасли, впоследствии зафиксированных в «Основных направлениях реструктуризации угольной промышленности России», утвержденных 14 июля 1995 г. председателем МВК А. Б. Чубайсом.

При этом большие надежды возлагались на финансовые вливания из-за рубежа. Прежде всего – на целевые займы Международного валютного