Тридцать дней в красной зоне. Заметки врача - Григорий Нарек

не медик. Но, как выяснилось, ее альтруизм был шире, чем я мог предполагать. Как только дочь узнала от матери о перепрофилировании клиники, она сразу же начала собственную кампанию поддержки и помощи: списалась со всеми знакомыми и друзьями – и за то время, что институт занимался подготовкой к открытию красных зон, собрала внушительную сумму (действительно очень солидную) и до последнего евроцента истратила эти деньги на приобретение всего, в чем мы нуждались. Конечно, Анджело, как руководитель клиники, смог привлечь совершенно безумные ресурсы для поддержки клиники, а Бенедетто каким-то чудом добыл необходимые защитные средства и материалы. Но они же крутые парни! А тут хрупкая девушка, не имеющая ни широкой известности, ни связей. Но – perpetuum mobile, приводимый в движение желанием помогать. Можно было бы назвать деятельность Малики волонтерством, однако такое определение мне кажется неполным.

И сбором средств Малика не ограничилась. После открытия зоны она стала, фигурально говоря, стучаться в двери столичных ресторанов. Звонки, письма, детальные объяснения – почему помощь так важна. И нежелание сдаваться при первом отказе: упрямое следование евангельской формуле «стучите, и отворят вам». Вот почему мы были обеспечены во время дежурств хорошей и качественной пищей. Всего же замечательнее то, что владельцы ресторанов, которых в конце концов удалось уговорить, согласились кормить всю клинику совершенно бесплатно. А еще говорят, что на свете не существует добра…

И сейчас, когда я сижу дома и пью кофе, набирая этот текст, Малика снова мчит на машине, чтобы помочь другим. Просто потому, что хочет. И может.

24. Тик-так… тик-так…

Опять дежурство. Кажется, вчера был здесь. Вспомнил: три дня назад. Целых три дня. Много, мало? Как посмотреть. Я после дежурства успел только побыть дома, поесть и поспать. Написать несколько строк в этом дневнике.

В ординаторской было тихо и пусто. Я, как обычно, уселся в моем излюбленном уголке. Приготовил всё необходимое для дежурства и занялся просмотром лучших голов «Барселоны» за последние десять лет. Очень хотелось поиграть в футбол, как в старые добрые времена. Странно, что нет никого: обычно я успевал застать вышедших из зоны Сандро и Малатесту. Судя по отсутствию вещей, они уже ушли. Ладно, посплю до обеда, а потом – в зону. «Теперь ты понял, куда делись двое суток между дежурствами?» – мелькнула вполне резонная мысль… Через два часа я проснулся и увидел Ламберти с масками в руках. И мы направились в шлюз.

Спустя двадцать минут я пойму: чувство времени возникает только тогда, когда мы фокусируем на времени наше внимание. Для природы и вселенной в целом не существует таких понятий, как час, минута, секунда. Эти единицы измерения придумали мы.

И когда мы в детстве узнаём о секундах, то начинаем их видеть и даже чувствовать. Все вы не раз видели секундную стрелку циферблата, которая на одних часах ползет плавно, непрерывно, на других же сдвигается дискретно, раз в секунду. Почему между сдвигами такой стрелки ощущение времени различается в зависимости от того, какой сдвиг мы наблюдаем: первый или второй? Почему первая секунда всегда длиннее? Дело в нашем восприятии. Вначале мозгу не с чем сравнивать, а второй сдвиг стрелки мы уже сопоставляем с первым. Время всегда появляется только тогда, когда мы о нем думаем. Тик-так… Тик-так…

Я рассуждаю о времени по определенной причине: дело в том, что в этот день через светлое поле моего сознания прошли все шесть часов пребывания в зоне. Я даже ощущал, как у меня в голове тикают часы.

Итак, первый и второй час в красной зоне.

Мы встретились на посту с Васкони и Марио Седжио. Да-да, именно с ним! Он снова вышел на работу, молодец! По словам Васкони, трех пациентов выписали и трех приняли. Был один тяжелый, хотя и стабильный, за его состоянием приходилось следить. Нужно отнести на МСКТ[2] донну Кунг-фу, которая перестала калечить сотрудников клиники, но по-прежнему, мягко говоря, не питала симпатии к врачам и сестрам. А еще стояла задача образумить пациента, который отказывался принимать таблетки, – убедить его, что ощущение от интубационной трубки, давящей на основание языка, гораздо неприятнее, чем вкус этих таблеток. Его легкие еще не справлялись самостоятельно, и приходилось прибегать к самым разным врачебным уловкам. Васкони передал мне также список выздоровевших, которых мы завтра отпустим домой. Я должен был подготовить выписки. Единственный по-настоящему приятный момент в такой работе, который мне очень нравился, – та минута, когда можно зайти к пациенту в палату и объявить, что завтра он покидает наш храм здоровья, науки и любви. Я честно признаюсь, что работа в красной зоне была мне не слишком по душе, так как – вынося за скобки смертельный риск для всех нас – это было совершенно не то, чему я учился всю жизнь. Я хирург, мое дело – оперировать, а не совершать обходы в громоздком скафандре, уподобляясь символу компании «Мишлен»… Такие времена, что поделать.

Итак, трое новых больных. Я просмотрел их эпикризы, очень схожие по динамике заболевания. Всем им стало плохо уже за неделю до госпитализации. Всю неделю они боролись с подъемом температуры выше 38,5. Самолечение не помогло, и они всё-таки обратились к врачам. Поражение легочной ткани у всех превышало 60 %. Их лечение продолжалось десять дней – то есть, учитывая работу восьми врачебных и восьми сестринских бригад, были израсходованы 160 комплектов защитных средств (не забываем о Бенедетто Аллини, постоянно их добывавшем), около центнера еды (думаем о Малике), пара пакетов с таблетками и препаратами, добрый литр парацетамола. Не говоря об опрелостях на лицах медиков и прочих сопутствующих издержках; наверняка я многого не упомянул. И всё это ради того, чтобы они здоровыми ушли домой. А инфицированных в мире уже более четырех миллионов, – даже если лишь один миллион потребовал схожих усилий и затрат, есть над чем задуматься…

Третий и четвертый час в красной зоне. Тик-так… Тик-так…

Зазвучала рация:

– Красная зона, это Чубелли. Вы на связи?

– «Хьюстон, мы вас слышим».

– Надо отвезти ту женщину на МСКТ…

– Знаю… Но есть проблема. Мы с Ламберти пытались, не получается. Она сама не двигается и не встает. А мы ее поднять не можем. Она очень тяжелая. Если мы ее уроним, худо будет.

– И что же? Какой план?

– Мы можем остаться в красной зоне, а когда Васкони с Марио зайдут, вчетвером перенесем ее на каталку и отвезем на МСКТ.

Я предложил единственный вариант, безопасный для больной, и Андреа согласился.

Мы с Ламберти обошли