Тридцать дней в красной зоне. Заметки врача - Григорий Нарек

Кажется, половину пути мы уже прошли, это радует.

Не может же дождь идти вечно.

31. Последний дар

Мы с Ламберти снова сидим в ординаторской. Никого нет. Хотим кофе, но пить кофе за час до шестичасовой вахты – опрометчивый шаг. Что там делают Валентино и Марио, интересно? Честно говоря, не слишком интересно. У них свой день сурка, у нас свой.

Абсолютная, плотная, всепоглощающая скука. Это чувство всегда давит минут за двадцать до входа в шлюз. Потерпим. Хоть бы сегодня лицо не чесалось… Как мало нужно человеку для счастья. Чтобы не чесалось. И чтобы дышалось. А мы жалуемся: планшет у нас старый. Ладно, пора. Я говорил, что привык совсем не ощущать средства защиты? Человек ко всему привыкает, классик прав.

В красной зоне Васкони рассказал нам о состоянии пациентов. Состояние одного ухудшилось, другой отказывался дышать кислородом, третий не переставая лихорадил. Но меня больше всего интересовала пациентка, потерявшая мать накануне госпитализации. Можно сказать, ее история стала моим личным делом. И для начала я хотел повидаться с ней.

– Как вы сегодня?

– Ну как сказать, доктор… Сегодня родные и близкие попрощались с ней навсегда.

Она сморгнула слезу, но голос звучал спокойно.

– Но мне чуть лучше. Я, так сказать, приняла реальность.

– Разве вы боролись с реальностью, когда плакали? Совсем нет. Не поймите меня превратно: я от всей души желаю каждому прожить 85 лет так же, как прожила она. А у вас до конца жизни останется воспоминание о ней, согревающее душу, оно будет служить вам поддержкой в трудные минуты.

– Да, тепла было много, оно не исчезнет.

Больная смотрела в окно, но я был уверен, что она мысленно видит сейчас лицо матери.

– Сегодня вы выглядите намного лучше – и цвет кожи, и глаза…

– Да, со вчерашним не сравнить.

– Хорошо. Но почему вы обратились к нам так поздно? Болеете-то уже пять дней, с ваших слов.

– Не хотела в больницу, надо было за мамой ухаживать. Больше некому было, муж сам лежал в больнице с пневмонией. По-моему, это она не давала мне раскиснуть. В последние дни нужно было всё время сохранять тонус: переносить ее на руках, ухаживать за ней постоянно. Иначе я попросту свалилась бы рядом с ней, и моя пневмония оказалась бы куда более жуткой.

– Считайте, что это ее последний дар.

– Да, в каком-то смысле. Когда мужа выписали, он меня насильно погнал в больницу. И как раз на пути мне стало плохо, потому что я наконец расслабилась. А она ушла…

Я кивнул и молча вышел из палаты. История печальная, но всё-таки нашедшая какое-то разрешение – по-моему, не самое мрачное.

32. Туннель

Снова наступил день дежурства. И снова Валентино передал мне отделение, рассказав о трех новых пациентах.

– Два средней тяжести, обычная терапия. Один тяжелый, надо следить внимательно. Вот, ему хуже всех, – Валентино указал строку в списке больных.

– Хорошо… Тебе идет эта форма. Раньше я думал: как арабы узнают на улице женщин, у которых открыты только глаза? Теперь понял. С каждым выходом в зону дистанция, на которой я могу узнать людей, увеличивается.

Васкони ушел. Его, как и других коллег, я мог узнать на большом расстоянии: по походке. Я бы даже сказал – по тембру и длительности звука, который издавали бахилы, скользя по полу.

Я сразу направился к тяжелому пациенту.

– Добрый день. Меня зовут доктор Григорио. – На сей раз коллеги написали маркером на скотче, приклеенном к груди защитного костюма, только имя (иной раз могли написать фамилию или нарисовать сердечко). – Как вы себя чувствуете?

– Плохо. Очень плохо. Как жарким летом в раскаленной закрытой машине. И дышать нечем. Что-то вдыхаю, но это словно и не воздух. Даже не знаю, как дошел сюда…

Тут у него началась жуткая одышка. Частота дыхательных движений была около 25 в минуту (физиологическая норма – примерно 18). Как правило, одышка – полезный биологический механизм. Когда организм испытывает недостаток кислорода, он увеличивает частоту дыхательных движений, чтобы «проглотить» как можно больше молекул кислорода за единицу времени. Но у этих больных проблема была в самой ткани легких. Ее здоровые, не пораженные пневмонией участки испытывали слишком большую нагрузку. Я перестал расспрашивать, мы замолчали. Он мог только дышать, но отвечать на мои вопросы уже не мог. Действительно, когда тебе худо, температура 39 градусов, а в голове – то страшное, о чем днем и ночью твердит телевизор, – не очень хочется реагировать на вопрос «Как вы себя чувствуете?», который тебе задает какой-то ниндзя в белом костюме. Я перевернул его на живот и увеличил скорость подачи кислорода. Потом заказал ему «мартини без оливки» – так мы с сестрами называли внутривенную инъекцию парацетамола – и отправился смотреть других больных.

Вечером я снова подошел к этому мужчине. Одышка была заметно меньше, порядка двадцати дыхательных движений в минуту. Он спал, и я решил его не будить. Хотя понимал, что теперь смогу его увидеть только через три дня.

Три дня миновали мгновенно, и я снова стоял на том же месте, в то же время суток.

– Ну, по вашему лицу вижу, что вам лучше. Мы не договорили тогда, помните?

– Не просто лучше, а несравненно лучше! Я ведь чуть не умер…

– Будет вам. Пневмония всегда протекает тяжело. Но от смерти вы были далеко.

Я сам не знал, лгу я или говорю правду.

– Нет, доктор. Вы бы знали, как мне было худо. Три дня я лежал дома с высокой температурой, около 38 градусов, и кашлял. Сначала было не так тяжело. Но потом, очень резко, напали страшная слабость и кашель, уже без остановки. Я слабел буквально с каждым часом. Не мог дозвониться до скорой помощи – постоянное висение на трубке без результата. И я решил штурмовать ближайшую больницу, благо живу недалеко отсюда. Сел в машину и приехал сюда. Не помню даже, где машину оставил. Вышел из нее и пошел в сторону входа. Если бы вход был дальше, я, наверное, не добрел бы – вырубился и упал. Я видел название института и просто шел на свет в дверях. Очень страшное ощущение. Темнота по краям поля зрения, экран видения всё уже. Что дальше – практически не помню. Охранники встретили, потом появились медики в белом, и тут я