Тридцать дней в красной зоне. Заметки врача - Григорий Нарек

– Добрый день, друг, рад видеть тебя здоровым, – приветствовал я одного из пациентов, которого мы собирались выписать завтра.

– Спасибо! Я вам так благодарен, доктор!

Он протянул мне руку. В последние два месяца мы перестали здороваться за руку, но я был полностью в амуниции, так что мне, как и ему, ничего не грозило. Я пожал его руку.

– Не за что. Доволен, что мы больше не увидимся. По крайней мере, я не увижу тебя в кровати, а ты меня в скафандре.

– Если бы не вы все, я бы наверняка умер.

– Ну, сроки жизненного кредита устанавливаем не мы. Мы лишь совершенствуем условия кредитования, так сказать.

– Да-да. Вы и ваши коллеги только целыми днями гуляли по отделению и мерили температуру, больше ничего не делали. А врачи, которые меня лечили на дому по телефону, были великими профессионалами. Но дома я почему-то чуть не умер, а отсюда иду домой здоровым.

– Открою секрет: у нас волшебные термометры.

– Знаете, кто я по профессии?

Пациент явно не хотел отпускать меня из палаты.

– Архитектор?

Я всегда так отвечал на этот вопрос, который пациенты задавали довольно часто. Идея следующая: если угадал (очень маловероятно), то и хорошо; если нет, готов дежурный комплимент: у вас-де развитый интеллект и видение перспектив не хуже, чем у профессионального архитектора.

– Спасибо. Я машинист метро.

Я впервые встретил представителя этой профессии и не скрыл восхищения:

– Ого!

– Да, профессия интересная. Но устаешь жутко. А бывает, зазевался диспетчер или сам машинист, и начинаются резкие торможения – такие, что пассажиры летают из одного конца вагона в другой. Вы меня вылечили, теперь на работу.

Было приятно ощущать себя пчелой, которая, выполняя свою работу (распределяя лекарства и процедуры), не только исцеляет больного, но и возвращает в цепь социальных связей полезную единицу.

Я пошел навестить 83-летнюю пациентку, которую также готовил к выписке. Тут нужно сделать небольшое отступление. СМИ твердили, что смертность больных из группы 80+ крайне высока. Ничего подобного. Смертность в этой группе крайне высока при наличии сопутствующих тяжелых патологических изменений. Но эта женщина, если не считать повышенного давления, серьезных патологий не имела, и на вид ей было максимум семьдесят. Из дуэли с вирусом она вышла победительницей.

– Завтра домой, как себя чувствуете?

– Очень хорошо. Надеюсь скоро вернуться к работе.

– А кем вы работаете?

– Я читаю лекции в университете. Специальность редкая: я преподаю сурдоперевод.

– Язык глухонемых?

– Именно. Удивлены?

– Еще бы. Всегда хотел знать, кто преподает эту науку.

– Теперь знаете. У меня много студентов, и далеко не все глухонемые. Работу я люблю.

– Очень хорошая специальность, вы делаете доброе дело.

– Работа как работа. С вашей не сравнить. Вы вытаскиваете людей с того света, дай бог вам всем здоровья. Молодые, внимательные. Постоянно обходили больных, заботились, следили за температурой.

Она протянула мне термометр. Температура и уровень сатурации были в норме.

– У вас всё хорошо, не беспокойтесь.

– В моем возрасте мало о чем беспокоишься.

Она слегка пожала мое предплечье. Очень теплое прикосновение. Я был рад отпустить ее домой, к студентам. К людям, которым она будет нужна.

Оставался последний пациент, выписывавшийся завтра, – молодой парень, который при поступлении к нам, без преувеличений, еле дышал, непрерывно кашлял и имел температуру 39,2. Сейчас он был розовощек, полон сил и планов на будущее.

Я измерил температуру и сатурацию, вновь слушая слова благодарности.

– Наверное, буду в первое время скучать по термометру. Привык!

Он улыбнулся и протянул мне термометр: 36,8.

– Я адвокат. Моя специальность – гражданские иски. Разводы, хулиганские нападения, мошенничества, разбитые машины. Если понадоблюсь, звоните – вдруг и я вам пригожусь. Сейчас у меня зависло около тридцати дел, люди ждут. Их жизнь буквально поставлена на паузу, а мне еще две недели сидеть в изоляции. Но после этого сразу смогу им помогать.

Я заполнял выписные эпикризы и думал о пчеле, меде, опылении. О косвенной пользе, которую пчела приносит природе и которая перевешивает то, что мы считаем ее основным делом. Думал, как много людей смогут теперь продолжать привычную жизнь только потому, что мы выписали машиниста, педагога и адвоката.

28. Мать

Проснулась рация:

– Поступила женщина пятидесяти лет. По данным МСКТ, поражение легких 60 %. Состояние тяжелое. Кто может ее принять?

– Мы готовы.

Мне показалось, что ответил Ламберти. Я повернулся к нему и понял, что это был именно он. Я притворился удивленным:

– Ты ее взял?

– Да. Чубелли согласен. И у нас как раз есть одно свободное место. Что-то не так?

– Нет, всё в порядке.

Через сорок минут к нам в отделение подняли женщину, у которой поражение легочной ткани составляло около 60 %. В сопровождении медсестры приемного отделения она подошла к посту, держа в руках пакет с вещами и мобильник. Я поздоровался и задал стандартный вопрос о самочувствии.

Реакция меня поразила: из ее глаз тут же хлынули слезы. Это был странный плач. Мне довелось видеть, как люди плачут после постановки диагноза, – начиная от моей собственной матери (я помню) до пациентов, которых я лечил в прежние времена. Такой плач похож, скорее, на плач ребенка, который не хочет подчиняться родителям, отправляющим его спать. Это плач сопротивления и страха. В ее же плаче я слышал горечь и обиду, что ли, – особое горе, которое она пыталась принять и даже, может быть, как-то себе объяснить.

– Что с вами? Не бойтесь, это всего лишь простуда. Обещаю: мы вас вылечим, выходим. У нас волшебные термометры, – попытался пошутить я.

– Доктор, у меня вчера умерла мама. А сегодня госпитализировали меня. Я даже не смогу попрощаться с ней завтра на похоронах.

Слезы текли по ее щекам. Тут шутки из врачебного репертуара были неуместны.

– Понимаю ваше горе. Моя мать умерла, когда мне было восемь лет, а ей – сорок девять. Сейчас вас отведут в палату, и мы немного поговорим.

Все сестры были заняты, мне самому пришлось проводить ее в свободную палату и на время удалиться, пока она переодевалась в чистую больничную форму. Я хотел ненадолго отодвинуть нашу беседу. Что поделать, мне всегда тяжело поддерживать разговор на эту тему. Но сейчас мое прошлое никого ни волновало. Даже меня. Надо было не дать стрессу и горю усугубить ее обширную пневмонию. Пришлось собрать волю в кулак и отправиться к новой пациентке.

– Можно вам дать совет?

– Да, конечно, – сквозь слезы, преодолевая тяжелый кашель, ответила больная.

– Прошу