История сексуальности 3. Забота о себе - Мишель Фуко

2. Надо понимать, что такое прилежание не исчерпывается общей установкой и более или менее рассеянным вниманием. Термин ἐπιμέλεια обозначает не просто озабоченность, но целый комплекс забот; этим словом ἐπιμέλεια называют деятельность домохозяина[84], усилия правителя, пекущегося о своих подданных[85], уход за больными или ранеными[86] и, наконец, почести, оказываемые богам или умершим[87]. И еще ἐπιμέλεια предполагает определенную работу в отношении самого себя.

Она требует времени, и одна из значительных проблем культуры себя – определить, сколько именно времени – какую часть дня или жизни – нужно этой работе посвящать. Тут прибегают к различным формулам. Например, можно вечером или утром отводить несколько мгновений для сосредоточения, для рассмотрения того, что следует сделать, усвоения некоторых полезных принципов, размышления о прошедшем дне. Такие утренние и вечерние медитации пифагорейцев снова всплывают у стоиков – конечно, с иным содержанием. Сенека[88], Эпиктет[89], Марк Аврелий[90] – все указывают на эти моменты, которые следует посвящать обращению внутрь себя. Можно также время от времени прерывать свои повседневные дела и совершать один из тех «уходов в себя», которые живо рекомендует – в числе многих других – Музоний[91]: это позволяет остаться наедине с собой, подытожить свое прошлое, представить себе всё пережитое, ознакомиться через чтение с советами и примерами, которыми можно вдохновиться, и отыскать, очистив жизнь от всяческих излишеств, главные принципы рационального поведения. Можно также посреди или по завершении своей карьеры освободиться от бремени различных дел и, воспользовавшись преклонным возрастом, когда желания успокаиваются, посвятить себя всецело овладению собой – как Сенека в своем философском труде или Спуррина в своей приятной жизни на покое[92].

Это время не пусто: оно наполнено упражнениями, практическими задачами, самой разной деятельностью. Заниматься собой – это не синекура. Тут и уход за телом, здоровый режим, физические упражнения без излишеств, насколько возможно умеренное удовлетворение потребностей. Тут и медитации, чтение, заметки о прочитанных книгах или услышанных разговорах, которые потом перечитываются, припоминание истин, которые ты уже знал раньше, но которые нужно усвоить еще лучше. Вот как Марк Аврелий характеризует такое «уединение в себе самом»: это длительный труд пробуждения в душе основополагающих принципов и рациональных аргументов, убеждающих человека не давать волю раздражению против других, против превратностей судьбы, против вещей[93]. Тут же и беседы с наперсником, с друзьями, с наставником или вожатым. Добавим сюда переписку, в которой человек раскрывает состояние своей души, просит советов или сам дает их всякому, кому потребуется, – это приносит пользу и тому, кто выступает советчиком, поскольку в процессе он снова их актуализирует для себя самого[94]. Вокруг заботы о себе сложился целый пласт деятельности, устной и письменной, в которой переплетались работа себя над собою и общение с другими.

Здесь мы обнаруживаем одну из важнейших характеристик этой деятельности, посвященной себе самому: она представляет собой не упражнение в одиночестве, а настоящую социальную практику. Причем – в нескольких смыслах. Часто она оформляется внутри более или менее институциализованных структур, например в неопифагорейских сообществах или эпикурейских группах, о практиках которых мы узнаем кое-что благодаря Филодему: признанная иерархия ставила перед наиболее продвинутыми членами задачу наставлять остальных (в индивидуальном или скорее коллективном порядке); но были там и общие упражнения, позволявшие человеку, сосредоточенному на заботе о себе, получать помощь от других: этот урок определялся как τὸ δι᾽ ἀλλήλων σώζεσθαι[95]. Эпиктет, со своей стороны, преподавал в обстановке, куда больше напоминающей школу. Ученики у него были нескольких категорий: одни – проходные, попадавшие к нему на короткий срок; другие оставались подольше, чтобы подготовиться к жизни обычного гражданина или даже к какой-то важной деятельности; наконец, те немногие, которые сами собирались стать профессиональными философами, должны были вполне усвоить правила и практики духовного руководства[96]. Существовала также – особенно в Риме, в аристократических кругах – практика частного консультанта, служившего в семье или определенной группе в качестве советчика в житейских вопросах, политического советника или потенциального посредника на переговорах. «Иные богатые римляне находили полезным держать при себе какого-нибудь философа, и даже люди незаурядные не считали такое положение унизительным; философы полагали себя способными подать нравственный совет и утешение своим патронам и их семьям, а их патроны могли черпать силы в их одобрении»[97]. Так, Деметрий был духовным наставником Тразеи Пета, который сделал его участником своего самоубийства, чтобы тот в последний миг помог ему представить свою жизнь в самом прекрасном и совершенном виде. Впрочем, эти разные функции преподавателя, наставника, личного советчика и наперсника не всегда различались, совсем наоборот: в практике культуры себя эти роли часто были взаимозаменяемы и могли последовательно исполняться одним и тем же персонажем. Музоний Руф изначально был политическим советником Рубеллия Плавта; оказавшись в изгнании после смерти последнего, он собрал вокруг себя приверженцев и тех, кто просто навещал его, и устроил своего рода школу; под конец жизни, после второго изгнания при Веспасиане, он вернулся в Рим, давал публичные лекции и вошел в окружение Тита.

Причем всё это прилежание к себе не имело своей единственной социальной базой наличие школ, преподавания и профессионалов духовного наставничества; готовой опорой ему служила целая связка обыкновенных родственных, дружеских и долговых отношений. Когда, занимаясь заботой о себе, человек взывал к другому, в ком угадывал способность указать путь и подать совет, он реализовывал правовую норму; об исполнении долга шла речь, когда человек не скупился на помощь другому или сам с благодарностью принимал уроки, которые другой мог ему преподать. В этом плане показателен текст Галена об исцелении страстей: тому, кто хочет как следует позаботиться о себе, он советует обратиться за помощью к другому, однако рекомендует найти не специалиста, прославленного за свои умения и познания, а просто человека с хорошей репутацией, чью непререкаемую честность уже была возможность испытать[98]. Но случается также, что игра между заботой о себе и помощью другому встраивается в уже существующие отношения, которым она сообщает новый оттенок и бóльшую теплоту. В таком случае забота о себе – или забота о том, чтобы другие позаботились о себе, – предстает как интенсификация социальных отношений. Сенека отправляет письмо с утешением к своей матери, когда сам оказывается в изгнании, чтобы помочь ей выдержать это несчастье сегодня и, возможно, еще бóльшие беды впоследствии. Серен, кому он адресует пространное поучение о безмятежности души, – юный провинциал под его опекой. А его переписка с Луцилием углубляет уже сложившиеся отношения