История сексуальности 3. Забота о себе - Мишель Фуко

между двумя почти сверстниками и мало-помалу превращает это духовное руководство в их общий опыт, из которого каждый может извлечь для себя пользу. В тридцать четвертом письме Сенека, считая возможным сказать Луцилию: «Я притязаю на тебя: ты – мое создание», сразу добавляет: «Я подбадриваю бегущего и подбадривающего меня самого». А уже в следующем письме упоминает о награде в виде совершенной дружбы, при какой каждый из двоих оказывается для другого неизбывной поддержкой, о которой пойдет речь в сто девятом письме: «Опытные борцы упражняются друг с другом, музыканта наставляет другой, равный ему выучкой. Мудрому тоже нужно, чтобы его добродетели не были праздны; и как он сам не дает себе лениться, так же не дает ему этого и другой мудрец»[99]. Забота о себе в таком случае представляется внутренне сопряженной со «службой души», которая включает возможность игры обменов с другим и системы взаимных обязательств.

3. По очень древней традиции греческой культуры забота о себе тесно коррелирует с медицинскими теорией и практикой. Эта древняя корреляция со временем становится всё отчетливей, так что Плутарх в начале «Наставлений о здоровье» уже может сказать, что философия и медицина работают «на одном и том же поле» (ἐν μιᾷ χώρᾳ)[100]. Фактически они пользуются общим понятийным аппаратом, где центральное место занимает понятие πάθος, которым равно обозначаются страсть и физическое заболевание, телесный недуг и непроизвольное движение души; и как в одном, так и в другом случае это понятие указывает на состояние пассивности, которое для тела принимает форму расстройства, нарушающего равновесие его гуморов или свойств, а для души – форму движения, способного увлечь ее вопреки ей самой. На основе этого общего понятия выстроилась аналитическая сетка, равно применимая к недугам и тела, и души. Отсюда предложенная стоиками «нозографическая» схема, фиксирующая степени развития и хроничности недугов. Здесь первым делом выделяется предрасположенность (proclivitas), открывающая субъекта для возможных заболеваний; далее идет аффект, расстройство, по-гречески обозначаемое как πάθος, по-латыни – как affectus; затем – собственно болезнь (νόσημα, morbus), которая устанавливается и констатируется, когда указанное расстройство укореняется в теле и душе; тяжелее и продолжительней немощь, aegrotatio или ἀρρώστημα, то есть состояние болезненности и слабости; наконец, бывает и застарелый недуг (κακία, aegrotatio inveterata, vitium malum), который уже не побороть никаким лечением. Стоики предлагали также схемы, отмечавшие различные стадии или возможные формы лечения. Так, Сенека различает среди больных тех, кто излечился от всех или части своих зол; тех, кто избавился от болезней, но от страстей – еще нет; есть и такие, кто восстановил здоровье, но остался на грани из-за еще не исправленных предрасположенностей[101]. Эти понятия и схемы призваны служить общим руководством для врачевания тела и терапии души. Они позволяют не только применять теоретический анализ одного типа как к физическим нарушениям, так и к нравственным расстройствам, но и придерживаться одного и того же подхода к больным того и другого рода, чтобы обеспечить им надлежащий уход, лечение и по возможности исцеление.

Целый набор медицинских метафор регулярно используется для обозначения операций, необходимых для врачевания души: поднести скальпель к ране, вскрыть нарыв, ампутировать, вывести излишки, назначить лекарства, прописать микстуры – горькие, успокоительные, укрепляющие[102]. Улучшение, совершенствование души, которое ищут в философии, воспитание (παιδεία), которое та должна обеспечить, всё больше приобретают медицинский колорит. Учиться и лечиться – тесно взаимосвязанные занятия. Эпиктет настаивает на этом: он хочет, чтобы его школу не воспринимали просто как место образования, где можно приобрести познания, способствующие карьере или репутации, а потом вернуться домой и извлечь их них пользу. Она должна восприниматься как своего рода «диспансер для души»: «Школа философа, люди, это лечебница (ἰατρεῖόν ἐστιν). Выходить оттуда должны, не удовольствие испытав, но боль»[103]. Эпиктет особенно настаивает на том, чтобы его ученики осознали свое состояние как патологическое; чтобы они не считали себя прежде всего школьниками, пришедшими в поисках знаний к тому, кто ими обладает; чтобы они представили себя пациентами – как будто у одного плечо вывихнуто, у другого абсцесс, у третьего свищ, а у четвертого – головные боли. Он упрекает их за то, что они пришли к нему не затем, чтобы излечиться (ὡς θεραπευθησόμενοι), а чтобы выправить и привести в порядок (ἐπανορθώσοντες) свои суждения. «Хотите выучить силлогизмы? Сначала исцелите свои язвы, остановите истечения, успокойте мысли»[104].

С другой стороны, врач, а именно Гален, считает, что в его компетенции не только исцелять серьезные умственные отклонения (любовное помешательство традиционно относилось к сфере медицины), но и лечить душевные страсти («безрассудную силу, непослушную разуму») и заблуждения (которые «рождаются из ложного мнения»); впрочем, «в общем и целом» те и другие «называются заблуждениями»[105]. Так, он берется вылечить одного своего попутчика, который слишком легко поддавался гневу. Или еще он соглашается ответить на просьбу знакомого молодого человека, который явился к нему однажды за советом: тот воображал, что сделался совершенно неуязвим для страстей, какими бы мелкими они ни были, но вынужден был признать, что вещи пустяковые всё же волнуют его больше, чем значительные – его учителя Галена, вот и пришел к нему просить о помощи[106].

Повышенная медицинская озабоченность в культуре себя, по-видимому, выражалась в особой и напряженной форме внимания к телу. Это внимание сильно отличается от того, которое сказывалось в придании ценности физической силе в эпоху, когда гимнастика, атлетическая и военная подготовка составляли неотъемлемую часть образования свободного человека. Кроме того, в этом внимании есть нечто парадоксальное, поскольку оно вписывается, хотя бы отчасти, в мораль, которая утверждает, что смерть, болезнь или даже просто физическое страдание не составляют истинных зол и что лучше порадеть о своей душе, чем прилагать старания, ухаживая за телом[107]. Но фокус внимания в этих практиках себя сосредоточен на точке пересечения, в которой недуги тела и души могут сообщаться друг с другом и обмениваться своими тяготами: дурные привычки души могут приводить к физическим страданиям, а злоупотребления тела – проявлять и подкреплять душевные изъяны. Тревога концентрируется прежде всего на этой точке перехода между волнениями и расстройствами, с учетом того, что человеку следует исправлять душу, если он не хочет, чтобы над ней возобладало тело, и поправлять тело, если хочет, чтобы душа сохраняла полный контроль над собой. Именно на эту пограничную точку, слабое место индивида, направлено внимание, зацикленное на недугах, болезнях и физических страданиях. И тело, которым взрослый человек должен заниматься, когда заботится о себе, – это уже не юное тело, которое когда-то приводилось в форму при помощи гимнастики; это тело ослабленное, угрожаемое, донимаемое мелкими недомоганиями, тело, которое, в свою