История сексуальности 3. Забота о себе - Мишель Фуко

смешиваться с толпою, не выделяться и не составлять исключения и делать то же самое, что все, только иначе». И это «иначе» – способ, которому заранее обучаются с помощью практикуемых по собственной воле упражнений, периодов воздержания и прививок бедности. Упражнения эти дают возможность справлять празднество вместе со всеми, не опускаясь до разнузданности (luxuria); благодаря им можно посреди роскоши сохранять безмятежность души; «в богатстве нам будет спокойнее, если мы поймем, насколько необременительно быть бедными»[117].

b. Вдобавок к этим практическим испытаниям считалось важным подвергать себя самоанализу – суду совести. Этот обычай, изначально составлявший часть пифагорейского учения[118], получил весьма широкое распространение. Утреннее самоисследование, по-видимому, в первую очередь служило для обдумывания задач и обязательств на предстоящий день с целью в достаточной мере к ним подготовиться. А вот вечернее куда более однозначным образом посвящалось внимательному разбору прошедшего дня. Наиболее детальное описание такого упражнения, вновь и вновь рекомендуемого многочисленными авторами, дается Сенекой в диалоге «О гневе»[119]. Он возводит его к Секстию, римскому стоику, чье учение было известно Сенеке через посредство Папирия Фабиана и Сотиона. Практика Секстия в его описании сосредоточена прежде всего на оценке проделанного за истекший день прогресса; удаляясь на ночь ко сну, Секстий вопрошал свою душу: «От какого недуга ты сегодня излечилась? Против какого порока устояла? В чем ты стала лучше?» Сенека тоже ежевечерне устраивает такого рода расследование. Внешние условия для этого – темнота («когда погаснет свет») и тишина («когда умолкнет жена»). Заботится он и о подготовке к безмятежному сну: «Что может быть прекраснее такого обыкновения подробно разбирать весь свой день? До чего сладок сон после подобного испытания себя, до чего спокоен (tranquillus), до чего глубок (altus) и свободен (liber)! Душа сама себя похвалила или предостерегла». На первый взгляд, расследование, которому Сенека себя подвергает, напоминает своеобразную сценку из судебного заседания: об этом ясно свидетельствуют выражения вроде «предстать перед судьей», «давать отчет в своих нравах», «вызывать себя к себе на суд». Эти детали, по-видимому, указывают на цезуру, разделяющую в субъекте судящую инстанцию и обвиняемого индивида. Но процесс в целом напоминает также своего рода административную инспекцию, в ходе которой предполагается дать оценку проделанной работе с целью освежить принципы этой деятельности и обеспечить их правильное применение в будущем. Так что Сенека имеет в виду не только судебную инстанцию, но и функцию инспектора – или хозяина дома, сверяющего свои счета.

Знаменательна используемая здесь терминология. Истекший день Сенека хочет «разобрать» (глагол excutere, «встряхнуть», «растрясти, чтобы пыль полетела», применяется для обозначения проверки с целью устранения ошибок в счетах); он хочет его «изучить»; «заново взвесить» совершенные действия и высказанные слова (remetiri, как бывает, когда завершенную работу проверяют на предмет соответствия замыслу). Отношение субъекта к себе самому в ходе такого расследования – уже не столько судебно-процессуальное, когда обвиняемый предстает перед судьей; оно больше напоминает инспекционный осмотр, при котором инспектор желает оценить проделанную работу, достигнутые результаты; именно эту функцию подразумевает термин speculator: надо быть «соглядатаем себя самого» (speculator sui). Кроме того, проводимое в таком ключе расследование не сосредоточено – в подражание судебному разбирательству – на выявлении «нарушений» и не ведет к приговору, устанавливающему виновность, или к решениям о самонаказании. Сенека приводит примеры того, чего не следует делать: не надо излишне напрягаться в спорах с невеждами, которых всё равно ни в чем не убедить, и не стоит донимать упреками друга, которому хотелось бы помочь исправиться. Подобные подходы Сенеку не устраивают, поскольку не годятся средства, используемые при этом для достижения целей, которые на самом деле следует ставить перед собой: хорошо стремиться исправить своих друзей, если в этом есть необходимость, но безудержная отповедь другу скорее обидит того, чем поможет ему стать лучше; хорошо стремиться убедить несведущих, но для начала нужно отобрать тех, кто вообще способен к наставлению. Задача расследования, таким образом, не раскрытие своей собственной вины вплоть до мельчайших ее проявлений и едва заметных корней. Если мы «ничего от себя не скрываем», «ничего не упускаем», то для того, чтобы иметь возможность закрепить в памяти – и в конечном счете твердо усвоить в уме – законные цели, но также и правила поведения, которые позволяют этих целей достигнуть за счет выбора надлежащих средств. Проступок реактивируется подобным расследованием не для фиксации вины или возбуждения чувства сожаления, но для укрепления – благодаря тому, что мы вспоминаем и продумываем этот провал, – нашей рациональной оснащенности, обеспечивающей мудрое поведение.

c. К этому добавляется необходимость работы мысли над самой собой; такая работа должна не только определять меру того, на что человек способен; не просто давать оценку того или иного проступка относительно правил поведения; она должна принять форму перманентной фильтрации представлений: постоянно исследовать их, проверять и процеживать. Это должно быть не просто упражнением, совершаемым через определенные интервалы, а именно постоянной установкой в отношении себя самого. Характеризуя такую установку, Эпиктет использует метафоры, которым суждена долгая жизнь в христианской духовности, хотя там они получат совсем иные значения. Он призывает принять в отношении себя самого позу и роль «ночного стража», который контролирует пропуск в городские ворота и ворота домов[120]; или еще предлагает исполнять в отношении себя функции «сверщика монет», «пробирщика серебра» – одного из тех менял, которые не примут ни одной монеты, не убедившись сперва в ее ценности. «Когда дело касается монеты <…>, видите, как и искусство для этого мы изобрели, и сколькими способами пользуется пробирщик серебра для одобрения монеты – зрением, осязанием, обонянием, наконец, слухом: бросив денарий, он внимательно прислушивается к звучанию, и он не довольствуется его звучанием только один раз, но долгим внимательным прислушиванием доводит свой слух до музыкальной тонкости». К сожалению, продолжает Эпиктет, этими предосторожностями, на которые мы охотно идем, когда дело касается денег, мы пренебрегаем, когда речь идет о нашей душе. Но задача философии, ее главное и первостепенное дело (ἔργον), – это как раз осуществлять подобный контроль (δοκιμάζειν)[121]. Для формулировки того, что предстает одновременно общим принципом и установочной схемой, Эпиктет отсылает к Сократу и его приведенному в «Апологии» афоризму: «Неисследуемой жизнью (ἀνεξέταστος βίος) жить не стоит»[122]. Исследование, о котором говорил Сократ и которому он предлагал подвергнуть и себя, и других, на самом деле касалось неведения, знания и незнания об этом неведении. Исследование, о котором говорит Эпиктет, – совсем иного рода: это исследование имеет дело с представлениями и нацелено на их «проверку» и «различение» (διακρίνειν) одних от других во избежание допуска «первых попавшихся»: «Непроверенное представление нельзя принимать, но нужно говорить ему: „Погоди, дай посмотрю, кто