История сексуальности 3. Забота о себе - Мишель Фуко

обществе обратил внимание Поль Вен: «При Республике каждый из супругов играл четко расписанную роль, и аффективные отношения между мужем и женой за рамками этих ролей могли быть какими угодно <…> При Империи <…> само функционирование брака считалось основанным на взаимном согласии и законе сердца. Так рождается новая идея супружеской пары, состоящей из хозяина и хозяйки дома»[147].

Итак, эволюция матримониальной практики отмечена множеством парадоксов. Брак обращается за своими гарантиями к авторитету публичной власти, но становится и всё более важным делом в сфере частной жизни. Он избавляется от экономических и социальных целей, определявших его ценность прежде, но в то же время становится всеобщей практикой. Он всё жестче ограничивает супругов и в то же время вызывает всё более благосклонное отношение к себе, как будто его требовательность и притягательность идут рука об руку. По-видимому, брак становится более общим как практика, более публичным как институт и более личным как способ существования – более сильным связующим для супругов, а значит, и более действенным для изолирования пары в поле прочих социальных отношений.

Очевидно, трудно с точностью определить масштабы этого явления. Доступная нам документация покрывает лишь немногие географические зоны и проливает свет лишь на некоторые слои населения. Спекуляцией было бы видеть здесь некое всеобщее и глобальное движение, пусть даже свидетельства, при всей их лакунарности и разбросанности, достаточно конвергентны. В любом случае, если верить другим текстам первых веков нашей эры, брак, по всей видимости, становится для мужчин – поскольку мы располагаем лишь их свидетельствами – фокусом более важных, более интенсивных, но также и более трудных и проблематичных опытов. Причем под браком не следует понимать только институт, полезный для семьи или города, или домашнюю деятельность, осуществляемую в рамках и по правилам хорошего домохозяйства; это также и «состояние» брака как форма жизни, разделяемое с другим существование, личная связь и соответствующее положение партнеров в рамках этого отношения. Супружеская жизнь по древней схеме, как мы видели, отнюдь не исключала близости и чувств между супругами. Но представляется, что чувства эти, согласно выраженному Ксенофонтом идеалу, были напрямую связаны (что не исключает ни их серьезности, ни интенсивности) со статусом мужа и придаваемым ему авторитетом: относясь к своей молодой жене скорее по-отечески, Исхомах терпеливо поучает ее, что́ ей следует делать; и в той мере, в какой та на деле исполняет свою роль, обусловленную ее функциями домохозяйки, он испытывает к ней уважение и привязанность, которые не должны ослабнуть до конца их дней. В литературе эпохи Империи встречаются свидетельства куда более сложного опыта брака, а также поиски некой этики «супружеской чести», которые явственно сказываются в размышлениях о роли мужа, о природе и форме уз, привязывающих его к жене, об игре, в которой сталкиваются превосходство, как природное, так и статусное, и привязанность, доходящая порой до нужды и зависимости.

Может быть интересно обратить внимание на образ «женатого человека», каким рисует себя в иных своих письмах Плиний, и сопоставить его с изображением другого хорошего мужа – Исхомаха. Так, в знаменитом послании, адресованном супруге, где Плиний жалуется на ее отсутствие, перед нами предстает не просто человек, который, как в других письмах, рассчитывает, что покорная жена с восхищением отметит его литературные достижения и успехи на трибунском поприще; это человек, у которого очевидны сильнейшая привязанность к своей жене и настолько пылкое физическое влечение, что он не перестает нуждаться в ней ночью и днем, даже когда ее нет рядом. «Нельзя поверить, как велика моя тоска по тебе. Причиной этому прежде всего любовь, а затем то, что мы не привыкли быть в разлуке. От этого я бо́льшую часть ночей провожу без сна, представляя твой образ; от этого днем, в те часы, когда я обычно видел тебя, сами ноги, как очень верно говорится, несут меня в твой покой. Наконец, унылый, печальный, будто изгнанный, я отхожу от порога. Свободно от этих терзаний только то время, в течение которого я занят на форуме тяжбами друзей. Подумай, какова моя жизнь, ты – мой отдых среди трудов, утешение в несчастии и среди забот»[148]. Формулировки этого письма заслуживают нашего внимания. Здесь очевидно совершенно особое супружеское отношение – глубоко личное, интенсивное и аффективное, никак не связанное со статусом, авторитетом мужа или домашними обязанностями; любовь здесь тщательно отделяется от привычки жить рядом, пусть даже они неразрывно связаны и вместе заставляют ценить присутствие жены и болезненно воспринимать ее отсутствие. Кроме того, Плиний использует ряд традиционно признанных знаков любовной страсти: видéния, донимающие в ночи, непроизвольные хождения туда-сюда, поиски утраченного объекта; однако эти особенности поведения, принадлежащие классической и негативной картине страсти, представлены здесь в позитивном ключе; или, скорее, страдания супруга, подстегивающая его терзания страсть, желание и тоска, его одолевающие, поданы как положительные признаки супружеской любви. Наконец, между брачной жизнью и публичной деятельностью Плиний полагает не один общий принцип, объединяющий управление домом и власть над другими, но сложную игру подстановки и компенсации: не находя у себя дома счастья, которое могла бы ему обеспечить жена, он с головой погружается в общественные дела; но рана его должна ощущаться достаточно остро, чтобы в докуках этой внешней жизни он мог находить утешение для своих личных горестей.

Во многих других текстах тоже заметно, как отношение между супругами отделяется от матримониальных функций, от статусного авторитета супруга и от рационального руководства домочадцами, чтобы предстать как особое отношение, имеющее свою собственную силу, свои проблемы, свои трудности, свои обязательства, свои собственные преимущества и радости. Мы можем процитировать некоторые другие письма Плиния, привести указания из Лукана или Тацита, а можем сослаться и на поэзию, воспевающую супружескую любовь, например на стихи Стация, где брак изображается как слияние двух судеб в непреходящей страсти, в которой муж признает свою эмоциальную подчиненность [sujétion]:

                             …Под твое я иго благое,

                             Той, которую мне Венера в цветущие годы

                             Дав, на старость хранит, – под иго твое приклонился

                             Собственной волей, когда, впервые ранен стрелою,

                             Брака не знав и дотоль проводя привольную юность,

                             Принял узду я твою, добровольно приял и покорно (libens docilisque):

                             Сжавши однажды во рту, уже и не думал оставить,

                             Так и жую <…>Эта земля родила и меня для тебя (creavit me tibi) – на долгие годы[149].

Очевидно, не в текстах, подобных этим, следовало бы искать изображение того, какой в реальности могла быть матримониальная жизнь в эпоху Империи. Искренность, какую они выказывают, еще не сообщает им силу свидетельства. В этих