История сексуальности 3. Забота о себе - Мишель Фуко

текстах сознательно продвигается некий идеал супружеского союза. Их следует воспринимать не как отражение реальной ситуации, а как формулирование некой потребности, – и именно в этом качестве они составляют часть реальности. Они показывают, что брак рассматривается как образ жизни, чья ценность связывается не исключительно и даже не главным образом с тем, как функционирует οἰκός, а с некоторым способом отношений между двумя партнерами; также они показывают, что в рамках этой связи мужчина должен выстраивать свое поведение не только исходя из своего статуса, своих привилегий и домашних функций, но и с учетом своей «соотносительной роли» в сравнении с супругой; наконец, они показывают, что роль эта не исчерпывается управляющей [gouvernementale] функцией обучения, воспитания, руководства, но встраивается в сложную игру аффективной взаимности и зависимости друг от друга. И хотя моральная рефлексия о надлежащем устроении брака на самом деле уже давно отталкивалась от анализа «домоустройства» и его внутренних потребностей, теперь появляются проблемы нового типа, предполагающие выяснение того, каким образом мужчина сможет конституировать себя в качестве морального субъекта в рамках супружеских отношений.

III. II. Политическая игра

Закат городов-государств как самостоятельных политических единиц начиная с III века до н. э. – известный факт. В этом часто видят свидетельство общего отхода греков от политической жизни там, где общественная деятельность составляла некогда настоящую профессию свободных граждан; в этом видят причину упадка традиционно господствовавших классов; и следствием этого считают тенденцию к сосредоточению на себе, через которое представители указанных привилегированных групп якобы обращали реальную утрату власти в добровольный уход на покой, таким образом придавая всё больше ценности личной сфере и частной жизни. «Коллапс города-государства был неизбежен. Вообще, люди ощущали себя игрушками мировых сил, над которыми у них не было никакого контроля, на которые они не могли хоть как-либо воздействовать <…> Миром правил случай <…> Философии эллинистической эпохи при всём своем благородстве были по существу философиями бегства от реальности, а основной способ такого бегства заключался в культивировании автономии»[150].

Но хотя города-государства – там, где они продолжали существовать, – действительно утратили начиная с III века часть своей самостоятельности, едва ли было бы правильно сводить к данному феномену суть трансформаций в сфере политических структур, которые могли иметь место в эллинистическую и римскую эпохи; ошибочно было бы также искать в нем основной объяснительный принцип перемен, которые могли происходить тогда же как в моральной рефлексии, так и в практике себя. На самом деле – и тут надо сослаться на труды историков, немало потрудившихся над разоблачением великой ностальгической фигуры города-государства, которую с таким тщанием изобразил XIX век, – организация эллинистических монархий и вслед за ними Римской империи не может рассматриваться исключительно в негативных терминах упадка гражданской жизни и конфискации власти всё более и более удаленными государственными инстанциями. Следует, напротив, подчеркнуть, что политическая активность на местах вовсе не была задушена установлением и упрочением этих всеобъемлющих макроструктур; жизнь городов с ее институциональными распорядками, целеполаганиями, соперничествами не затухала из-за расширения контекста, в который она вписывалась, или из-за развития власти монархического типа. Страх перед вселенной, которая сделалась слишком обширной и лишилась составлявших ее политических общностей, вполне может быть чувством, ретроспективно переносимым на людей греко-римского мира. Грекам эллинистической эпохи совсем не нужно было бежать из «безградного мира больших империй» уже потому, что «эллинизм был миром городов»; кроме того, критикуя мысль о том, будто философия после крушения городской системы предоставляла «убежище от бури», Фрэнсис Генри Сандбах замечает, что, во-первых, «город-государство никогда не обеспечивал безопасности» и, во-вторых, он оставался стандартной первичной формой социальной организации «даже после того, как военная власть перешла к большим монархиям»[151].

Скорее чем воображать умаление или полное сведение на нет политической активности под действием империалистического централизма, следует представить себе организацию нового сложного пространства: оно значительно обширнее, значительно менее прерывно и замкнуто в сравнении с тем, каким могли располагать мелкие города-государства; вместе с тем оно и более гибко, более дифференцировано и менее жестко иерархизовано по сравнению с пространством более поздней авторитарной и бюрократической Империи, какую попытаются выстроить вслед за великим кризисом III века. Это пространство, в котором центров власти множество, в котором разнонаправленные действия, напряжения и конфликты многочисленны, в котором они развиваются сразу на нескольких уровнях, а равновесие достигается самыми разнообразными сделками. Во всяком случае, не подлежит сомнению, что эллинистические монархии куда меньше стремились подавить, обуздать или даже окончательно реорганизовать местные власти, чем опереться на них и использовать в качестве посредников и передатчиков – для взимания регулярных податей, сбора чрезвычайных налогов, снабжения армий всем необходимым[152]. Как не подлежит сомнению и то, что в общем и целом римский империализм предпочитал именно такого рода решения прямому и непосредственному администрированию; линия на муниципализацию оставалась достаточно постоянной политикой, призванной стимулировать политическую жизнь городов внутри более широкого имперского каркаса[153]. И хотя речь, которую Дион Кассий вкладывает в уста Мецената, обнаруживает анахронизмы в сравнении с той политикой, какая на самом деле могла быть рекомендована Августу и проводиться им в жизнь, она тем не менее представляет ряд значительных тенденций имперского правления на протяжении первых двух столетий: искать «помощников и союзников», убеждать «тех, кто под твоим началом, что ты обращаешься с ними не как с рабами», но стремишься разделить преимущества и саму власть с ними, «как бы живущими с нами в одном большом городе»[154].

Можно ли в таком случае говорить об упадке традиционных аристократий, об их политической экспроприации и вызванном этим уходе в себя? Разумеется, экономические и политические факторы трансформации присутствовали: физическое уничтожение оппонентов и конфискация имущества определенно играли здесь роль. Но присутствовали и стабилизируюшие факторы: важным было наличие земельных владений в патримониях[155], как и тот факт, что в обществах такого рода состояние, влияние, престиж, авторитет и власть непременно взаимосвязаны. Но наиболее важный и определяющий для новых акцентировок моральной рефлексии феномен связан не с исчезновением традиционно правящих классов, а с переменами, которые можно наблюдать в условиях отправления власти. Перемены эти были связаны прежде всего с подбором кадров, поскольку именно здесь должны были исполняться потребности администрации, которая одновременно усложнилась и расширилась. Об этом-то и говорит Меценат Августу у Диона Кассия: число сенаторов и всадников необходимо увеличить настолько, чтобы управленческие задачи могли решаться когда следует и как следует[156]; и, как известно, в течение первых веков нашей эры эти группы действительно увеличились в ощутимой пропорции, пусть даже по отношению ко всему населению в целом они всегда составляли лишь незначительное меньшинство[157]. Перемены затронули также роль, которая им отводилась, и