История сексуальности 3. Забота о себе - Мишель Фуко

задействовать при занятиях ими, и способа, каким надлежало управлять самим собой, чтобы суметь занять свое место среди других, утвердить право на законную долю авторитета и вообще встроиться в сложную и мобильную игру отношений повелевания и подчинения. Вопрос о выборе между устранением от дел и активностью действительно поднимался снова и снова. Однако термины, в которых он формулировался, и ответ, который на него так часто давался, хорошо показывают, что речь вовсе не шла только о переводе общего упадка политической активности на язык этики ухода в себя. Речь шла о разработке такой этики, которая позволяет выстроить самого себя как морального субъекта по отношению к этим социальным, гражданским и политическим активностям, какие бы формы они ни принимали и на какой бы дистанции от них ты ни держался.

* * *

На примере этих изменений в матримониальной практике и в политической игре можно увидеть, насколько переменились условия, на которых строилась традиционная этика властвования собой. Последнее предполагало тесную связь между господством над самим собой, верховенством среди домочадцев и, наконец, властью, осуществляемой в поле агонистического общества; именно практика господства над собой гарантировала умеренное и разумное употребление двух других форм превосходства.

И вот выясняется, что в изменившемся мире эти отношения уже не могут работать в прежнем формате: к отношению превосходства над домашними и супругой должны теперь добавиться известные формы взаимности и равенства; что касается агонистической игры, в которой пытались проявить и утвердить свое превосходство над другими, то ей теперь приходится встраиваться в куда более разветвленную и сложную систему властных отношений. Как следствие, принцип господства над собой как этическое ядро, как общая форма «геавтократизма» должен быть реструктурирован. Он не то чтобы исчезает – нет; но он должен найти место для известного равновесия между неравенством и взаимностью в супружеской жизни; а в жизни социальной, гражданской и политической ему нужно запустить известную диссоциацию между властью над собой и властью над другими. Важность, которая придавалась проблеме «себя самого», развитие культуры себя на протяжении эллинистического периода и ее апогей в начале периода Империи ясно демонстрируют это усилие заново разработать этику властвования собой. Рефлексия об использовании удовольствий, которая была столь непосредственно связана с тесной корреляцией между этими тремя господствами (над собой, над домашними и над другими), подвергнется изменениям как раз в процессе этой разработки. Нарастание общественных ограничений и запретов? Индивидуалистическое замыкание в себе, сопутствующее повышению ценности частной жизни? Скорее, нам следует подумать об определенном кризисе субъекта, или, лучше сказать, субъективации: о сложности того способа, каким индивид может выстроить себя в качестве морального субъекта своих действий, и об усилиях найти в прилежании к себе то, что может позволить ему подчиниться [s’assujettir] правилам и поставить цель своему существованию.

IV. Тело

Часто отмечалось, насколько обостренным и распространенным сделался вкус ко всему связанному с медициной в эпоху Флавиев и Антонинов. Медицина получила широкое признание как практика, представляющая общественный интерес[185]. Ее стали считать одной из высоких форм культуры, наряду с риторикой и философией. Г. У. Бауэрсок обращает внимание на медицинский уклон в развитии второй софистики и на то, что ряд известных риторов получили медицинское образование или проявляли интерес к этой области[186]. Что касается философии, то уже давно было признано ее ближайшее родство с медициной, пусть даже проведение четких границ между двумя дисциплинами не обходилось без доктринальных проблем и споров о компетенциях. В первых же строках «Наставлений о сохранении здоровья» Плутарха звучат отголоски этих споров: врач ошибается, когда думает обойтись без философии, пишет Плутарх, и было бы несправедливо упрекать философов за то, что они переходят свои границы, когда обращаются к исследованию здоровья и правил его поддержания. Следует принять во внимание, заключает Плутарх, что медицина ни в чем не уступает свободным искусствам (ἐλεύθεραι τέχναι) по утонченности, изысканности и удовлетворению, какое она доставляет; тем, кто ее изучает, она предоставляет доступ к знанию огромной важности, ведь это знание касается здоровья и сохранения жизни[187].

Таким образом, медицина мыслилась не просто как техника вмешательства, которая полагается, имея дело с болезнью, на лекарственные средства и хирургические операции. Она должна была также определять – в форме корпуса знаний и правил – известный образ жизни, способ продуманного отношения к себе, своему телу, к питанию, бодрствованию и сну, к разного рода деятельности и окружению. Она должна была предлагать – в виде режима – некую осознанную и рациональную линию поведения. Один из спорных пунктов касался степени и формы зависимости, какую такая медицински оснащенная жизнь должна была обнаруживать в отношении авторитета врачей. Манера, с какой эти последние порой полностью завладевали жизнью своих клиентов, чтобы распоряжаться ею в мельчайших деталях, подвергалась критике – на тех же основаниях, что и руководство душами, практикуемое философами. И тот же Цельс, хотя и был убежден в высокой рациональной ценности режимной медицины, тем не менее выступал против того, чтобы человек вверял себя врачу, находясь в добром здравии[188]. Письменные своды режимов предназначались для обеспечения такой самостоятельности. Во избежание слишком частых консультаций у врача – не всегда возможных, а зачастую и нежелательных – и требовалось самому вооружиться врачебными познаниями, которые потом можно было бы в любой момент использовать. Именно такой совет дает Афиней: наберись, пока молод, знаний в достатке, чтобы на протяжении всей оставшейся жизни не обинуясь выступать своим собственным консультантом по вопросам здоровья. «Для всех полезно или даже необходимо включить в число предметов обучения медицину наряду с другими науками и выслушать наставления этого искусства, чтобы мы для самих себя в порядке вещей были совершенными советчиками во всём, что полезно для здоровья: ведь ни днем ни ночью почти не бывает моментов, когда бы мы не испытывали необходимости в медицине. Идем ли мы, сидим, натираемся маслом или принимаем ванну, едим ли, пьем, спим или бодрствуем – словом, что бы мы ни делали на протяжении всей жизни, предаваясь самым разным связанным с нею занятиям, мы нуждаемся в советах о том, как использовать эту жизнь надлежащим образом и без неприятностей. Ведь утомительно, да и невозможно всякий раз обращаться по всем этим мелким вопросам к врачу»[189]. В этом отрывке легко опознается один из базовых принципов практики себя: будь вооружен, чтобы всегда иметь его наготове, «подсобным дискурсом», которому ты научился с юных лет, который ты часто повторяешь и регулярно обдумываешь. К таким дискурсам принадлежит и медицинский λόγος, в любой момент диктующий правильный режим жизни.

Разумное существование не может протекать без известной «практики здоровья» – ὑγιεινή πραγματεία