Формула Волги. Очерки художника - Евгений Стрелков

И в 1888 году был создан Нижегородский кружок любителей физики и астрономии, посеявший зерна профессиональной (несмотря на слово «любителей» в наименовании) науки в Нижнем. Млечный путь и полноводные реки вывели нижегородцев на широкую дорогу познания, где у них несколько позже появятся замечательные достижения. И свет того затмения не померк, да простится мне поэтический слог Ивана Петровича Кулибина.

Значение кружка для просвещения в Нижнем Новгороде и губернии трудно преувеличить. Ведь университет появился в Нижнем Новгороде только в 1916 году, и то в статусе Народного университета Шанявского с занятиями, в основном, по выходным дням. Государственный университет был создан в городе лишь в 1918‑м из осколков дореволюционных учительского и политехнических институтов. А до этого момента вся научная и просветительская деятельность велась членами кружка, они же стали профессорами как Университета Шанявского, так и Нижегородского госуниверситета.

Поначалу кружок был очень популярен в городе, в него записались полторы сотни жителей, даже губернатор с супругой неоднократно посещали заседания. На членские взносы был приобретен телескоп, велись наблюдения, писались статьи и проводились общеобразовательные лекции – не только о звездах, но и, скажем, о микромире или о потрясшей тогда всех новинке – невидимых лучах Рентгена.

Чуть позже члены кружка стали издавать ежегодный астрономический календарь с указанием предстоящих астрономических событий и издавали этот единственный в стране календарь более ста лет! – причем не в Москве и не в Петербурге, а в провинциальном Нижнем Новгороде. Конечно, кружку помогали – и великий астроном Федор Бредихин, завещавший ему свой телескоп-кометоискатель, и Аристарх Белопольский, и многие другие астрономы. Однако и сам кружок помогал: так, на его средства были изданы первые работы Константина Циолковского о межзвездных ракетных полетах. И Циолковский, обласканный позже советской властью, неустанно напоминал о роли нижегородского кружка в своей научной судьбе.

Членом кружка был и астроном-любитель Константин Каплин-Тезиков из нижегородского пригорода Богородска. Потомственным промыслом в его семье, да и у половины горожан, было изготовление рукавиц, однако любознательный юноша, обучившись грамоте у местного дьячка, увлекся астрономией, самостоятельно выучил французский язык и даже написал письмо знаменитому Камиллу Фламмариону – а тот ему ответил! Фламмарион сумел найти недорогой телескоп для богородского самородка, однако Каплину-Тезикову пришлось многие месяцы аккордно шить рукавицы, чтобы расплатиться за заграничный инструмент. Потом Каплин-Тезиков стал широко известен в России – и публикациями результатов своих наблюдений, и просто фактом нестандартного существования: он обустроил обсерваторию в саду за домом, отказался от семейной жизни и полностью посвятил себя астрономии. Каплин-Тезиков издал по-французски «Краткий курс астрономии», а также «Обзор геологической истории Земли». Словом, стал живым воплощением максимы «через тернии – к звездам».

(к главе 10) Инсталляция «сИренада» в подвале нижегородского Арсенала и одноименная книга художника (2015) с фотопортретами М. П. Дмитриева из цикла «Шансонетки Нижегородской ярмарки», послужившими исходным материалом для проекта

Книга художника «Фотопортация. 1896» (2016) и павильон Крайнего Севера на выставке 1896 года снаружи и изнутри (фото Максима Дмитриева)

Проект «Рыба! Волжское застолье» (2005) – соединение настольной игры домино с фотоархивом, подготовленным вместе с сотрудниками ряда поволжских музеев и частными коллекционерами

Фотооткрытки Максима Петровича Дмитриева из волжской серии – результат его путешествия по Волге от истока до устья

Фотографии Ильи Антоновича Кунцевича, нижегородского врача и фотографа-любителя, начало XX века

Глава 10

Волжский альбом Максима Дмитриева

Для меня фотограф Максим Дмитриев – образец современного художника, даром что жил он сто с лишним лет назад, когда не было в обиходе понятия contemporary art. Но его стремление работать на границе явного и скрытого, касаться тем если не табуированных, то, по крайней мере, замалчиваемых – все это характерно для поведения актуального художника. Разумеется, за многие свои сюжеты Дмитриев получал претензии от самых разных групп и их представителей, но одновременно он обретал и награды на международных выставках, и признание от коллег и ценителей.

Так, он получил медаль международной выставки за цикл фотографий, но при этом подвергся критике от обозревателя отечественного фотожурнала: мол, неужели г-н Дмитриев не мог найти лучшего мотива, чем арестанты на какой-то стройке? Думаю, Дмитриева тут привлек не только сюжет, но и фактура: полосатые робы в сетке строительных лесов – это было эффектно, Виктор Вазарели с его опт-артом будет гораздо позже.

Или знаменитый цикл «Шансонетки Нижегородской ярмарки» с полуодетыми, позирующими на фоне тропической флоры (в кадках) певичками из ярмарочных кафешантанов. Для меня эти девушки в соблазнительных позах превратились в гомеровских сирен. Ну чем не легендарные обольстительницы, заманивавшие мореплавателей? Собственно, этим наши шансонетки и занимались, только вместо аргонавтов – подвыпившие провинциальные купчики. В дни работы знаменитой Нижегородской ярмарки население города увеличивалось в несколько раз, и всю эту прорву приезжих надо было не только селить и кормить, но и развлекать. Так что на ярмарке процветали балаганы и трактиры, а также «поплавки» с балалаечниками и «арфистками» – замечательно описанные в паре рассказов Ивана Бунина. Не секрет, что девушки эти, понаехавшие в Нижний из сел мордовских и марийских, удмуртских и татарских, чувашских (и русских, наконец) порой оказывали клиентам и иные услуги – помимо сладкоголосого пения. И поэтому были обязаны фигурировать в полицейской картотеке с приложением фотокарточки. Скорее всего, именно за этим заглядывали наши красавицы в фотоателье Максима Дмитриева на Осыпной улице, а тот, отщелкав их для полиции, предлагал попозировать и в художественных целях.

Когда пересматриваешь эти фотоснимки, поражаешься, сколько тут типажей, сколько женских характеров, сколько этносов, наконец. Нет только звука, хотя название цикла «Шансонетки…» однозначно к звуку отсылает. Я попробовал озвучить молчащие фото – на скадрированный (и слегка «замыленный») фотопортрет накладывалась спираль из сотни точек-пункций. Попадая либо на светлое место фотопортрета (лоб, щеки), либо на темное (глазные впадины и губы), каждая такая точка формировала ноту определенной высоты – чем светлее тон, тем выше нота. Кроме того, мы с программистом Алексеем Циберевым наложили на портреты ряд геометрических фигур (треугольник, ромб, пентаграмма) и зафиксировали «степень черного» в их углах, создав в итоге своего рода уникальный код для каждого портрета – именно он определял темп и длительность мелодии.

Таким образом каждая «сирена» получала свою звуковую трель, автоматически создаваемую алгоритмом, своего рода аудиопаспорт. Каждая мелодия была проста, даже примитивна, но в выставочном пространстве – в подвале нижегородского Арсенала – звучали (и проецировались на стены) сразу шесть сирен: звуки прихотливо смешивались, формируя уже весьма небанальный звуковой ландшафт. Причем посетитель мог менять этот ландшафт своим перемещением – ведь наибольший вклад в сводный «хор» вносили ближайшие к нему «исполнительницы». Сыграли роль и акустические свойства низкого и длинного гулкого подвала, по сути резонатора: иногда вдруг возникал «голос» самой удаленной сирены, что-то вроде известного со времен Исаака Ньютона и Кристофера Рена эффекта «шепчущих галерей».

Так случилось,