Формула Волги. Очерки художника - Евгений Стрелков

на Осыпной, в том же доме, где было дмитриевское фотоателье), и стеклянные пластины, и реактивы в бутылях. А если принять во внимание, что Дмитриев обожал панорамные виды, можно представить, как непросто ему было со всем этим скарбом взбираться на горки, на чердаки и на колокольни. Фотограф запечатлел виды, уничтоженные позднее: многие церкви были снесены, монастыри взорваны, берега затоплены после заполнения водохранилищ. От некоторых архитектурных ансамблей не осталось буквально ничего, другие сохранились частично, часто в сильно искаженном виде.

Дмитриев фиксировал и обыденную жизнь волжан, их облик и труд: крючники и плотогоны, рыбаки и лоцманы, ложкари и кружевницы, ярмарочные продавцы сбитня и обитатели ночлежек. Часто волжане на этих снимках обедают и закусывают, выпивают и чаевничают – именно фото Максима Дмитриева стали основой моего проекта «Рыба! Волжское застолье», который представлял из себя что-то вроде домино, только к каждой стандартной «доминошке» были добавлены с обеих сторон поля, на которых и печатались архивные фото с волжанами. Их число на фотоснимке соответствовало числу очков на костяшке: четверо, пятеро, двое, а то и никого за столом. На картонной коробке – чертеж доминошного стола. Мы соорудили пару таких (в Саратове и Раненбурге) и «забили» на них «рыбу». Потом использовали для игры уже готовые столы: на дачах, в музеях, на пристанях и палубах.

Каждый раз на столе собиралось удивительное фотозастолье, где бок о бок могли оказаться немецкие колонисты из Саратова и раскольники из Городца, а Валерий Чкалов, выпивающий с земляками (фото из «Огонька» за 1937), мог соседствовать с Юрием Гагариным со стаканом чая в руке, снятым почти сразу после исторического приземления.

Конечно, кроме фотографий Дмитриева в проект были включены снимки других известных фотографов (Карелина, Лобовикова, братьев Леонтьевых), а также фото из домашних альбомов и музейных запасников. В проекте выпивали/закусывали/чаевничали не только персонажи фотоснимков, но и сами игроки в домино, и их сотрапезники, так что игра превращалась в перформанс. Где полезное (а все фото были пронумерованы и описаны на специальной картонке) сочеталось с приятным.

Возвращаясь к волжскому фотоциклу Дмитриева, хочется добавить, что, хотя его «Волга от истока до устья» была самым масштабным волжским фотопроектом (не забудем, что Дмитриев выпускал и почтовые открытки с этими сюжетами, которые расходились многотысячными тиражами), до нас дошли более скромные, но не менее любопытные фотоколлекции, сделанные пароходчиком Зевеке или, скажем, врачом Кунцевичем – нижегородским гинекологом, одно время возглавлявшим местное врачебное сообщество. Его коллекция сохранилась у потомков, в семье физика Дмитрия Селивановского, которому Кунцевич приходился, кажется, дедом. Сохранилась буквально в чемодане под кроватью, только недавно часть фотопластин из этого чемодана была отсканирована и подготовлена к выставке.

А вот саратовский краевед Алексей Голицын покупал домашние фотоальбомы на блошиных рынках и у антикваров и в итоге собрал интереснейшую коллекцию от 1900‑х до 1980‑х. Самая многочисленная (и, пожалуй, самая атмосферная) подборка относится к 1960‑м годам – дебаркадеры и лодки-гулянки, рыбачьи трофеи и пляжные шахматы, буксиры и «финлянчики». (В скобках поясню, что еще до революции в Петербурге было основано Финское общество малого судоходства, отделения его открылись со временем и на Волге, в ходу у Общества были паровые катера, которые и стали так называться, и название «финлянчики» продержалось аж до 1980‑х, я сам его слышал).

Словом, Волга всегда была бескорыстной радостью для местных обитателей, особенно летом – что во времена Дмитриева, что позже. «Люблю Волгу, – говорил Федор Шаляпин Константину Коровину, – везде как-то жизнь для денег, а тут деньги для жизни». Мне кажется, что в фотоэпопее Дмитриева, что в коллекции Голицына Волга – это бесконечная фотопленка; иные кадры затемнены бедностью и бедой, но зато другие засвечены беззаботной радостью волжского сплава.

(к главе 11) Листы из книги художника «Я углубился на 150 верст в степи» (2022), посвященной степному и бухарскому путешествиям художника Павла Кузнецова

Глава 11

Заволжская океания Павла Кузнецова

Себя я помню с трехлетнего возраста, с тех пор, когда я впервые увидел восходящее солнце весной, при переезде моей семьи в цветущие сады… Природа обновлялась, и деревья покрывались нежными бело-розовыми благоухающими цветами, мою душу переполнял восторг и радость, хотелось передать это состояние и другим людям…

Так писал Павел Варфоломеевич Кузнецов в своей автобиографии.

Родился он 5 ноября 1878 года в Саратове, в двухэтажном доме на краю Глебучева оврага под Соколовой горой. На Соколовую гору часто приходили с этюдниками художники, не только саратовцы, но и петербуржцы, москвичи, киевляне… Любуясь величавым течением реки и заволжскими далями, юноша взялся за краски и кисти…

В 1887 году в Саратове вслед за открытием художественного Радищевского музея (по-своему занимательная и очень важная история) образовалось общество любителей изящных искусств, которое вскоре переросло в серьезную профессиональную школу. Учителями Павла Кузнецова стали Виктор Борисов-Мусатов, Василий Коновалов и осевший в Саратове уроженец Италии Гектор Баракки.

Появление в Саратове художника Баракки описано в воспоминаниях Владимира Милашевского в виде легенды. Дескать, как-то встретил русский купец Живоглотов в таверне одного из итальянских городов бедного художника и позвал его с собой в Россию. Мол, снарядим беляну (так назывались огромные одноразовые суда, сооружаемые из бревен и досок, которые сплавлялись с богатых лесом волжских верховьев до устья, где разбирались и пускались в дело до последней щепки). Пойдет эта беляна из Нижнего Новгорода вниз по Волге, – продолжил купец, – я погружу на нее разные москательные товары, а ты напишешь красками пожар Древнего Рима; и будем показывать эту картину поволжским обывателям, беря по пятачку или по копейке с посетителя.

Так и было сделано. Беляна с товарами и живописным «Пожаром Рима» доплыла до Саратова, а дальше плыть живописец наотрез отказался: «Я очарован этим городом среди белых холмов, этим старинным краснокирпичным собором. Я остаюсь». В Саратове Гектор Баракки стал ретушировать фотографии, оформлять спектакли, а потом и давать частные уроки живописи и рисунка. Так получилось, что его учениками стали знаменитые в будущем саратовские художники, в том числе и Кузнецов. И неясно, была бы знаменитая саратовская школа (Борисов-Мусатов, Кузнецов, Петров-Водкин, Матвеев, Савинов, а потом Юстицкий, да и сам Милашевский отчасти…), если б не нижегородский купец Живоглотов и его авантюрное предложение итальянскому живописцу.

А Павел Кузнецов в сентябре 1897 года поступил в Московское училище живописи, ваяния и зодчества. Тут ему преподавали Валентин Серов и Константин Коровин. У молодого художника появились друзья, пришел первый успех, укрепилась тяга к путешествиям, возникло увлечение французским импрессионизмом.

В 1904 году вместе с друзьями-художниками – Сапуновым, Судейкиным, Уткиным, Сарьяном – Кузнецов открывает в Саратове в зале Дворянского собрания выставку «Алая роза». Выставка произвела впечатление и на публику, и на критику. Борисов-Мусатов пишет о молодом живописце: «У него масса энергии, и он любит работать, как истинный художник. Да и душа у него не прозаическая, не пошлая, полная экзальтации. В нем нужно разобраться и понять его…»

Три года спустя в Москве открывается выставка «Голубая роза», положившая начало русскому живописному символизму. Идейным лидером направления становится Павел Кузнецов. Среди его работ того периода – изысканные, клубящиеся туманом «Голубой фонтан» и «Утро».

Осенью 1908 года Кузнецов отправляется во Францию, знакомится с живописью фовистов. Интерес европейских художников к теме востока – таитянский цикл Гогена, марокканский Матисса – не оставил его равнодушным. Вернувшись в Россию, он отправляется в заволжскую степь и дальше – в Бухару, Самарканд, Ташкент… Там он находит свой первобытный рай, свою идиллию…

В мемуарах художник писал:

Желание было столь велико, что я, наконец, взяв с собой брата, переправившись через Волгу и сев в поезд, доехал до