Формула Волги. Очерки художника - Евгений Стрелков

станции Таловка, пересел в телегу и углубился на сто пятьдесят верст в степи. В селении я, познакомившись с местным киргизским врачом, окончившим Казанский университет, узнал от него, что можно заказать построить себе юрту прямо в степи, среди киргизов, жить их бытом и кочевать с ними по степям. Быт их и костюмы чрезвычайно красочны и гармоничны при всей яркости цветов. Чистота и прозрачность воздуха с их миражами, величественные лебеди степей верблюды, стада лошадей, бараны, пестрые ковры кошар, простодушный, добрый и гостеприимный народ, живущий натуральным хозяйством, – все это было столь неожиданно, давало столько материала для искусства, что я пять раз подряд приезжал и подолгу кочевал с этим народом в этой чудной, фантастической стране.

По мотивам рисунков и литографий Кузнецова из Степного и Бухарского циклов я сделал «книгу художника», включив туда фасады и планы архитектурных шедевров Средней Азии, а также архивные фото. Добавлением к книге-альбому стала медиа-инсталляция, где глубокое саратовское небо на экране телевизора порождало почти цикадную трель – как только один из датчиков освещенности, приклеенный к телеэкрану, попадал на облачко. Выставка открылась в мемориальном доме Павла Кузнецова, ныне – музее, в небольших комнатах, где на стенах я развесил собственные «восточные» акварели. Правда, добрался я в посвященном Павлу Кузнецову путешествии только до старинного казанского Булгара с его руинами бань, минаретов и мечетей, но зато на каждом листе оттиснул резиновый штамп с фрагментом рисунка из альбома своего предшественника – верблюды, овцы, жеребцы, пастухи, торговцы и степные красавицы с его зарисовок поселились на моих акварелях.

А тогда, в начале XX века, Степной и Бухарский циклы Павла Кузнецова были восторженно встречены критиками, а затем и зрителями. Работы попадают в престижные коллекции, слава художника растет. В дополнение к киргизским и бухарским сюжетам – юртам, отарам, гибким восточным женщинам с кувшинами – приходят цветочные мотивы, появляются серии натюрмортов. Сам художник писал в воспоминаниях:

В моем творчестве во все его периоды большую роль играло цветение как неизменная и вечная красота природы, как праздник, дающий человечеству жизненный импульс.

Первая мировая война, революция и Гражданская война рушат все планы, весь налаженный быт и художественные занятия. Но как только восстанавливается мирная жизнь, Кузнецов срывается в странствия: Крым, Кавказ, Средняя Азия… Наконец, Берлин и Париж, где в 1923 году в галерее «Барбазанж» открывается его совместная с женой, художницей Еленой Бебутовой, выставка.

Сюжеты его картин меняются, но остаются легкость и характерная для Кузнецова гамма. «Тонкие переливы цветовых тонов, их чистота и сверкание определили мою живописную палитру как тональную», – писал сам художник.

Кузнецов обращается к тематике строительства новой жизни: мосты, заводы, совхозные поля. Тогда же появляются портреты – брата, жены, друзей.

Но и камерные сюжеты не исчезают. На даче в подмосковном Кратове, на Рижском взморье, где художник проводит летние месяцы в 1950–1960‑х годах, рождаются многочисленные этюды, словно растворенные в солнечных лучах, пульсирующие цветом.

Всю свою жизнь Павел Кузнецов хранил детские впечатления от цветущих саратовских садов и восходящего над Волгой солнца:

Против города Саратова, в котором я родился… раскрывается громадное воздушно-степное пространство, не мешающее мысли и взгляду человека пролетать бесконечные дали, нестись к горизонтам, утопать и изумительно растворяться в небе с необычайными формами миражного очертания.

Удивительно, что до нашего времени дошел деревянный семейный дом Кузнецовых. Но сад при доме, увы, в результате разных коллизий, исчез. И тогда у меня вместе с тогдашним директором Дома-музея Павла Кузнецова Игорем Сорокиным возникло желание воссоздать память об этом саде. Поздней весной на уже тающем снегу золой, собранной по окрестным частным домам и дачам, я нарисовал тени не существующего уже фамильного сада Кузнецовых. А солнце, так любимое художником, стало топить остатки снега, пропитывать водой золу, меняя ее цвет от розового до иссиня-черного, пролегли голубые тени от столбов ограды, – словом, что-то явно кузнецовское возникло на пространстве бывшего сада. И были у этого быстро меняющегося процесса зрители – сотрудники саратовских, да и не только саратовских, музеев.

Уже к полудню нарисованная золой картина почти исчезла в весенних лужах, впору было задумываться о продолжении – о цветении виртуального сада и его плодоношении. Так и было сделано. Особенно прозвучала последняя тема – на небольших окрестных рынках и в хозяйствах по соседству нами были куплены яблоки, и музейные сотрудницы, а также друзья музея двое суток варили варенье, вспоминая ответ волжанина Василия Розанова на вопрос саратовца Николая Чернышевского:

Как что делать? Если лето, то собирать ягоды и варить варенье. А если зима, то пить с этим вареньем чай.

В итоге мы отправили 44 пол-литровых банки варенья (в коробках, с этикетками и открытками-вкладышами) в адреса музеев (в стране и за границей), хранящих полотна Павла Кузнецова, – и всю зиму собирали отзывы, всегда благодарные, но иногда и удивленные: все-таки некоторые банки не дошли в целости, превратившись во что-то кисло-пахучее (забродившее варенье) и острое (стеклянные осколки) внутри ставшей бесформенной коробки из гофрокартона с разводами типографской краски.

Что ж, может быть, это и есть характеристика современного искусства – нечто яркое, странное и острое – как на запах, так и на ощупь.

(к главе 12) Кадры из фильма «Волны жизни» (2017), посвященного генетику С. С. Четверикову

Кадры из фильма «Волны жизни» (2017), посвященного генетику С. С. Четверикову

Глава 12

Волны жизни

«Если все живое лишь помарка за короткий выморочный день, на подвижной лестнице Ламарка я займу последнюю ступень», – эти строки разочарованный Осип Мандельштам пишет в 1932 году. Есть от чего разочароваться: «наступает глухота паучья», поэт чувствует это вернее многих.

В том же 1932 году Сергей Сергеевич Четвериков, биолог, генетик, собиратель бабочек, один из плотников «подвижной лестницы» – эволюционной теории, если говорить прозой, – занимал должность биометриста в институте Наркомзема в городе Владимире. Высланный из Москвы сначала на Урал, затем получивший все-таки разрешение жить во Владимире, профессор Четвериков три года спустя, в 1935 году, займет должность заведующего кафедрой генетики в Горьковском государственном университете.

Это если не последняя ступень на ставшей слишком подвижной лестнице советской генетики, то все равно где-то внизу, «средь ящериц и змей». Ученому, написавшему в 1905 году работу «Волны жизни» о популяционной биологии, а позже удачно соединившему менделевскую генетику с дарвиновским отбором, представлявшему отечественную науку на международных конгрессах в Москве, Петрограде и Берлине, не было особого дела в городе Горьком (только что, кстати, переименованном в честь буревестника революции). Не было особого дела – и не было, похоже, особого доверия к начальству, товарищам-профессорам, аспирантам. Слишком тяжелым оказалось разочарование от доноса младших коллег в Московском институте экспериментальной биологии, за которым последовал арест и заседание особой тройки, вынесшей приговор без присутствия обвиняемого: три года ссылки.

Если бы не обращение отца отечественной генетики Николая Кольцова к министру здравоохранения Семашко, если бы не заступничество Горького, приговор был бы, видимо, гораздо суровее. Но Четверикова и такой вердикт вверг в полное отчаяние: «…к кольчецам спущусь и к усоногим». К трем годам ссылки автоматически добавились еще три – и запрет на проживание в столицах и крупных университетских центрах, включая Свердловск. От произошедшей несправедливости он так никогда и не оправился. Наверное, одна из причин такой болезненной реакции – характер Четверикова, человека впечатлительного, тонкого, скрупулезного, склонного к уединению – со своими замечательными (триста тысяч экземпляров в коллекции!) бабочками.

«Мы прошли разряды насекомых, с наливными рюмочками глаз», – пишет Мандельштам, а Четвериков уточняет: