Я, Азимов. Мемуары - Айзек Азимов

выживанием, но и с захлестывающим счастьем, и оно настолько увязалось у меня в голове с долгими часами работы, что я полюбил их всей душой и соблюдал всю жизнь. Сейчас я объясню, что имею в виду.

13. Бульварное чтиво

В 1920-х и 1930-х не существовало телевидения. Практически не издавалось комиксов. (Было, конечно, радио, и на какое-то время главным увлечением страны стали такие передачи, как «Эмос и Энди»[18]). Но в целом ниша помойной пищи для ума заполнялась «палп-журналами».

Они так назывались, потому что производились из дешевой целлюлозной бумаги (pulp), которая быстро желтела и становилась хрупкой. Они были шершавыми с грубыми краями. Их противоположностью выступали «глянцевые журналы» с гладкой поверхностью и хорошей бумагой, где, на мой взгляд, печатали чуть более солидную помойную пищу для ума.

Палп-журналы выходили раз в месяц, в некоторых случаях – два, а иногда – даже каждую неделю. Поначалу в них печатались эклектичные мелодраматичные остросюжетные истории всех мастей от разных авторов (примеры – Argosy[19] и Blue Book[20]), но в итоге оказалось, что аудитория предпочитает жанровую литературу.

Люди хотели читать детективы, или ужастики, или вестерны, или истории о любви, или войне, или спорте, или джунглях, или что-то еще, часто исключая все остальное. Следовательно, они покупали журналы, посвященные конкретной тематике.

Пожалуй, самыми успешными были палп-журналы, посвященные супергероям. Конечно, самый великий – Тень с его странным смехом и способностью перемещаться как призрак, который дважды в месяц вставлял палки в колеса злодеям. Были Док Сэвэдж – «Человек из Бронзы» – с пятью довольно комичными помощниками. Были Паук, Секретный агент Икс и Оперативник 5. Были G-8 и его Боевые Асы, которые одной левой побеждали кайзера Германии, месяц за месяцем срывая зловещие научные планы немецкого ученого Герра Доктора Крюгера.

От этого-то бульварного чтива отец и пытался меня оградить с помощью библиотечной карточки и в целом был прав – он даже не догадывался, куда меня заведет эта (нет, больше не буду называть ее помойной, слишком уж многим я ей обязан) довольно низкопробная писанина.

Но, когда я начал работать в кондитерской, не подпускать меня к журналам становилось все сложнее и сложнее, а я становился все настойчивее и настойчивее в требованиях их почитать. Я напомнил отцу, что он и сам постоянно читает журналы про Тень. Отец ответил, что учит английский, а я английский уже знаю и могу найти занятие получше. Он был прав, но я не унимался, и он наконец уступил, так что я прибавил к своему библиотечному чтению и палп-журналы.

Как раз эти журналы из кондитерской я и ценю превыше всего; это они примирили меня с работой, долгими часами и всем прочим, что может показаться утомительным; это они помогли вести такой образ жизни даже после того, как кондитерской не стало. Если бы я там не работал, вряд ли бы смог их себе позволить. А так я читал все очень аккуратно и как будто бы нетронутыми возвращал на стойки для продажи.

Когда я подрос и был готов начать собственную писательскую карьеру, я читал с одинаковой жадностью как «хорошие книжки» из библиотеки, так и «низкопробную писанину» в палп-журналах. Так что же повлияло на мой стиль?

Уж простите. Бульварное чтиво.

Я с самого начала хотел создавать бульварное чтиво – по крайней мере, в конкретном жанре (до этого я еще дойду), поэтому мне хотелось писать так, как пишут рассказы в журналах. Я довольно наивно думал, что только так писать и надо.

Конечно, в результате мои первые пробы получились чрезвычайно бульварными. Перебор прилагательных и наречий. Герои чаще «шипели», чем просто «говорили». Слишком много действий, неестественные диалоги, нулевая проработка персонажей. (Вряд ли я тогда вообще знал, что такое проработка персонажей.)

А самое поразительное, что мои ранние рассказы – ну или по крайней мере некоторые из них – вообще публиковали. Я объясняю это двумя вещами. Во-первых, палп-журналы требовали материал в таких количествах, что понижали планку качества, иначе бы они вообще не смогли издаваться. Планка опускалась достаточно низко, чтобы взяли меня.

Во-вторых, конкретное ответвление бульварного чтива, интересовавшее меня как писателя, было самым маленьким, самым нуждающимся, и, следовательно, туда было легче всего пробиться. Волею судеб с тех пор литературная планка моего конкретного жанра поднялась намного выше, и я отлично понимаю (о чем сам часто говорю), что, начинай я подростком сегодня – только с тем очевидным талантом, который у меня был в том возрасте, – я бы в жизни не пробился.

Вот как важно оказаться в нужное время в нужном месте.

Конечно, я уже отошел от прежнего стиля. Со временем набил руку, бульварность ушла, хотя, может, и не совсем. Подозреваю, зоркий глаз и сейчас заметит в моих вещах наследие бульварщины, за что я прошу прощения и стараюсь исправиться как могу.

Раз уж мы заговорили о бульварном чтиве, позвольте сделать несколько оговорок. Оно процветало в довоенное время, а тогда расизм и расовые стереотипы были неотъемлемой частью американской жизни. Только Вторая мировая война и противостояние Адольфу Гитлеру вывели расизм из моды.

Я не хочу сказать, что после войны расизм окончательно исчез, пример Гитлера лишь погубил респектабельность этого воззрения для всех, кроме троглодитов, которые всегда будут среди нас. Люди по-прежнему могут во всех отношениях оставаться расистами, но говорят об этом с осторожностью, а если им хватает приличия (и у большинства хватает), то и борются с ним в себе.

Довоенное бульварное чтиво было откровенно расистским, против чего никто не возражал. Не возражали даже жертвы этого расизма. Тогда меньшинства еще не обзавелись воинственностью и уверенностью в себе.

Так что герои бульварного чтива – неизменно стопроцентные американцы северо-западноевропейского происхождения.

А все остальные… Что ж, если их вообще упоминали, то итальянцы были немытыми шарманщиками, русские – мечтательными мистиками, греки – смуглокожими и ненадежными, евреи – комичными персонажами, жадными до денег, афроамериканцы – комичными персонажами и либо трусами, либо убийцами (смотря чего требовал сюжет), китайцы – утонченными и жестокими (в те времена доктор Фу Манчу[21] считался совершенно приемлемым злодеем). Все, кроме северо-западных европейцев, разговаривали с сильными акцентами, которых в реальной жизни не услышишь. (Если на то пошло, фильмы того периода ничем не лучше, и сейчас просвещенный зритель постыдится смотреть многие из них.)

Все это принимал даже я.

Но, когда пришло время заняться творчеством, я, несмотря на всю бульварность моего стиля, старался избегать стереотипов. Уж в этом надо