Я, Азимов. Мемуары - Айзек Азимов

до глубины души, и уже не помню, как получилось себя убедить, что я все-таки хороший писатель и сумею добиться успеха. Видимо, я просто упрямо держался за собственное хорошее мнение о себе и нашел прибежище в ненависти к Ньюфилду. (Я редко ненавижу по-настоящему, но его – ненавижу.)

У всех «успешных» людей наверняка есть мысли из разряда «если бы такой-то знал об этом, он бы пожалел о своих словах». Или «она еще пожалеет, что меня отвергла». Вас может знать и восхвалять целый мир, но все портит кто-то из прошлого – навечно недостижимый, навечно недооценивший. Всегда остается клякса, пятно тьмы, неутолимая боль.

В моем случае это Ньюфилд. Думаю, он умер раньше, чем я действительно прославился, а значит, так и не осознал, что наделал. Но время от времени я все-таки жалею, что у меня нет машины времени, чтобы вернуться со своими книгами и статьями обо мне в 1934-й и сказать ему: «Как тебе такое, вшивый поганец? Ты-то и не знал, кто у тебя учится. Если бы ты правильно со мной обращался, вошел бы в историю как человек, раскрывший мой талант, а войдешь только как вшивый поганец».

Более того, за полвека страданий я так расковырял эту рану, что недавно написал рассказ «Путешественник во времени» («Time Traveler»), где персонаж, пострадавший точно так же, как и я, вернулся-таки в прошлое. К сожалению, я писатель и потому был вынужден закончить все драматично и правильно, а совсем не так, как меня бы действительно устроило. (Нет, концовку я не расскажу.)

Мое единственное удовлетворение: где-то еще существуют выпуски того литературного журнала с «Младшими братьями». Например, один есть у меня. И я вас уверяю: в содержании нет ни одного известного имени, кроме моего. В число поэтов входил Альфред Э. Дакетт, молодой талантливый афроамериканец, написавший впоследствии значительные вещи, но по большому счету единственное узнаваемое имя – мое. На свете есть коллекционеры, вполне готовые, наткнувшись на этот выпуск, выложить за него кругленькую сумму только по той причине, что в нем опубликован мой первый текст – тот самый, за который извинялся Ньюфилд.

Когда нам раздали школьный альбом, в нем был список – лучший ученик, лучший писатель, лучший тот, лучший этот… Не стоит и пояснять, что меня не назвали лучшим ни в чем, и незачем говорить, что никто из этих лучших (насколько мне известно) не сделал себе имя. Я во всем альбоме, честно признаться, упомянут только в одном месте – под своей фотографией, и то там сказано: «Когда он смотрит на часы, они не просто останавливаются, а идут в обратную сторону». Детское остроумие.

Нет, мою школьную карьеру ни в каком отношении успешной не назовешь, хотя выпустился я с очень высоким средним баллом. Причем несмотря на то, что я, к своему немалому ужасу, c некоторыми предметами не справлялся.

Я привык с одинаковой легкостью осваивать любые академические предметы – от грамматики до алгебры, от немецкого до истории. Но в Старшей школе для мальчиков у меня был семестр экономики, и я с огромным удивлением обнаружил, что ничего в ней не понимаю. Лекции учителя не помогали, от чтения тоже толку не было. Впервые в жизни я уперся в стену – предмет, который наотрез отказывался мне поддаваться.

И мне пришлось все это пережить. Я терпел и унижение в классе творческого мастерства, и то, что по среднему баллу не вхожу даже в первую полудюжину, и то, что меня совершенно забыли в альбоме, и то, что я не понимаю отдельные предметы.

Я выжил. По крайней мере, не помню, чтобы опускал руки. Я все равно оставался исключительным и намеревался показать это миру. Я окончил школу в 1935 году – всего в пятнадцать лет.

17. Неудача

Я собирался поступать в Колумбийский колледж – элитную подготовительную школу Колумбийского университета. Отец не мог позволить себе оплату за обучение, но предложил переживать об этом потом. Сперва надо было поступить. Я отправился на собеседование в Колумбийский университет – и впервые ступил на его кампус 10 апреля 1935 года.

Меня не приняли. Я знаю, почему. Квота на евреев в Колумбийском колледже уже была заполнена. Так я впервые столкнулся с «мешающим эффектом» антисемитизма. Но со мной обошлись человечно, а отказ объяснили тем, что я не подхожу по возрасту. Поступить на первый курс Колумбийского колледжа можно было только с шестнадцати. Мне предложили пойти в Младший колледж Сета Лоу – другую подготовительную школу университета. (Я обратил внимание, что там минимальный возраст для поступления – тоже шестнадцать, но в менее элитной школе это, видимо, роли не играло.) Он находился в Бруклине, его образовательная программа длилась два года, а последние два года я мог доучиться со студентами Колумбийского колледжа.

Я согласился. Мне практически ничего иного и не оставалось.

Но не согласился отец. Он был готов практически на все, даже занять деньги, лишь бы отправить меня в Колумбийский колледж, а не в Сета Лоу. Так что я смирился и пошел в Сити-колледж, куда тоже подавал документы и где меня приняли. Он был бюджетный, но в духе школ гетто – строго еврейский, и у выпускников было немного шансов найти хорошую работу.

Там я провел три унылых дня, и единственное, что осталось из них в памяти, – это медицинский осмотр. Всем в картах ставили WD, а мне поставили PD. Я поинтересовался. WD, объяснили мне, означает «well developed» – «хорошо развитый». PD же означало «poorly developed» – «плохо развитый». То, что я на три года младше остальных, в расчет не принималось. Я чувствовал себя глубоко оскорбленным.

Но потом пришло письмо из Сета Лоу. Куда это я пропал? Отец, открыв письмо, позвонил, чтобы объяснить: это нам не по карману. Там предложили стодолларовую стипендию – и он не смог устоять. Меня перевели в Сета Лоу. Позже я получил письмо из Сити-колледжа. Они просмотрели результаты теста умственного развития, который сдавали студенты, и теперь им не терпелось поговорить со мной. Я отписал им довольно холодное письмо и сказал, что уже поздно. Я поступаю в Колумбийский. («Плохо развит», тоже мне.)

(Из-за этого случая, кстати говоря, у нас случилась большая ссора с отцом. В России письмо было таким редким явлением, что его открывал тот, кому оно первому попало в руки. Я с обидой объяснил, что в Штатах все устроено иначе. Письма, адресованные мне, открывать могу только я. Отца эта категоричность удивила, но с тех