Я, Азимов. Мемуары - Айзек Азимов

Сет Лоу тоже оказался колледжем в стиле гетто – наполовину еврейским, наполовину итало-американским. Оказывается, туда поступал излишек абитуриентов, не втиснувшихся в квоты Колумбийского.

Сету Лоу успех не сопутствовал. Стоило мне закончить первый курс, как его закрыли, и нас массово перевели в кампус в Морнингсайд-Хайтс. Оставшиеся годы я слушал лекции со студентами Колумбийского колледжа, сдавал такие же тесты и оценивался по тем же стандартам.

Но был ли я студентом колледжа? Нет. Я считался просто студентом (undergraduate student). При выпуске все студенты Колумбийского колледжа получили диплом BA – бакалавра искусств, благородное звание. Я получил BS, то есть бакалавр наук, менее почетную степень. Я думал, дело в том, что у меня специальность из сферы естественных наук, но нет, как я впоследствии узнал, так там обходились со всеми гражданами второго сорта – очередной источник моего раздражения.

Более того, в итоге университет учредил в качестве своей подготовительной программы Общеобразовательную школу. Главным образом там учились вечерники, которые днем работали. В этом учебном заведении они имели разные статусы, в том числе и студентов. А значит, я числюсь выпускником Общеобразовательной школы, и любой ленивый биограф решит, что я учился на вечернем. Это не так.

Разумеется, в конце концов Колумбийский университет в достаточной степени удовлетворился моими достижениями, присвоил мне почетную докторскую степень, превозносил меня и звал выступить на том или ином мероприятии. А когда меня пригласили выступить в Колумбийский колледж, у меня уже хватило влияния заявить, что я приду, только если меня официально занесут в список выпускников 1939 года. Они сделали это, и в 1979 году я посетил встречу в честь сорокалетия со дня выпуска. Не потому, что хотел (обычно я не хожу на встречи выпускников, потому что не особо ценю погружение в ностальгию), но тогда пришел, чтобы, так сказать, заявить права. Я не знал больше никого на встрече, а они мало знали обо мне – вряд ли кто-то помнил, что я был их однокурсником.

Выходит, во многом мои годы в колледже – неудача посерьезнее старшей школы. Ухудшились и мои оценки. В начальной и средней школе я считался самым умным. В старшей – одним из самых умных. В колледже я стал просто умным.

Но самая большая неудача поджидала меня в конце обучения.

Дело в том, что опасным было само по себе окончание учебы. Пока я ходил в младшую, среднюю, старшую школу и колледж, я был школьником, жил дома, работал с семьей, вел привычную и размеренную жизнь.

Но годы шли, приближались выпуск и диплом бакалавра, мне предстояло искать работу. Выпускался я в 1939-м. Мне исполнялось девятнадцать, и ситуация с работой оптимизма не внушала.

А главное, некоторые дороги были для меня закрыты, что бы я ни делал. Никаких шансов устроиться туда, где евреев не принимали по определению, – естественно, именно там и начиналась карьерная лестница к самым престижным и прибыльным позициям. Но не буду оправдываться антисемитизмом. Даже не будь я евреем, но все еще оставаясь собой, меня бы никуда не взяли. Я производил не лучшее впечатление – нескладный, прыщавый, улыбался до ушей без причин, отчего, по-моему, у меня было довольно глупое выражение лица, да вдобавок невероятно неуклюжий в разговорах. Представить не могу, чтобы я кому-то понадобился.

Единственным решением оставалось продолжать учебу и, если возможно, готовиться работать на самого себя. По странному стечению обстоятельств в итоге я достиг этой цели, сам того не заметив. На предпоследнем и последнем курсах я продал свои первые два-три рассказа и заделался профессиональным писателем.

Но я еще даже не помышлял, что смогу заработать творчеством больше нескольких долларов на карманные расходы. Мысль о писательстве как карьере, к тому же прибыльной, могла прийти в голову только человеку с манией величия, а я, несмотря на всю свою самоуверенность, все же не такой.

Среди открытых для евреев профессий с частной практикой наиболее престижными и перспективными казались врач, стоматолог, юрист, бухгалтер и так далее. Лучше всего, конечно, врачу. Множество нью-йоркских медиков были евреями – для нас это считалось верной дорогой к успеху в слегка антисемитском обществе.

Так вышло, что на это уже давно рассчитывал отец. Как только я окончу колледж, рассуждал он, я, естественно, поступлю в медицинский университет и стану врачом. Мне никогда не приходило в голову спорить по таким вопросам, поэтому, разумеется, я тоже так думал.

Но со временем меня стали одолевать сомнения. Во-первых, откуда взяться деньгам? Я не мог позволить себе оплату обучения, учебники и инструменты. Даже колледж получилось оплатить только каким-то чудом – с помощью летней подработки, нескольких проданных рассказов, мизерных стипендий и практически всех семейных накоплений. Лишних денег у нас не водилось. А медицинский гораздо дороже. Заработать на него шансов не было.

Что хуже, в 1938 году у моего отца развилась стенокардия, из-за чего встал серьезный вопрос, сможет ли он дальше работать в кондитерской и не придется ли мне занять его место, поставив крест на всех надеждах, кроме карьеры лавочника.

К счастью, отец, тогда весивший сто килограммов, целеустремленно сбросил вес до семидесяти и больше не толстел до конца жизни. Он принимал лекарства и продолжал работу в кондитерской, но вариант с учебой в медицинском все равно оставался сомнительным.

Плюс ко всему был еще и вопрос отъезда из дома. Что, если бы меня приняли в университет где-нибудь в Огайо или Неваде?

Факт остается фактом: я прожил дома всю жизнь и покидал Нью-Йорк только в очень редких случаях и на кратчайшие сроки. Опять же, как и в случае с долгими часами работы, я бы мог взбунтоваться и, как только появится шанс и исчезнет необходимость оставаться дома, с огромным удовольствием отправился бы постигать мир. Мой брат Стэнли так и поступил. Они с женой объехали весь свет и остались в полном восторге.

К сожалению (или, возможно, к счастью – кто тут разберет?), во мне желание путешествовать зачахло. Я не хотел уезжать из дома. Даже боялся этого. Я не мог уснуть от мысли, что придется перебраться в другой штат, жить одному и самому о себе заботиться. Я этого просто не умел.

Конечно, со временем мне пришлось покинуть дом, заботиться о себе и в придачу о жене с детьми. Но каждый раз, когда я могу назвать какое-то место своим домом, я мгновенно привязываюсь к нему и не хочу оттуда уезжать.

Так было всегда, и со временем моя неприязнь к путешествиям, мое желание