Я, Азимов. Мемуары - Айзек Азимов

оставаться дома в комфортном и знакомом окружении только усилились. На данный момент я живу в Манхэттене и провел здесь больше двадцати лет. Я делаю все от меня зависящее, чтобы не покидать Манхэттен. Говоря совсем откровенно, меня даже из квартиры не особо тянет выходить. Ужасно завидую литературному детективу Ниро Вульфу[27], который практически ни разу не выходил из своего дома на Западной Тридцать Пятой улице.

Следующая причина – самая простая. Чем больше я думал, тем больше понимал, что не хочу быть врачом – никаким. Я не переношу вида крови, меня мутит от одних разговоров об увечьях и чрезвычайно удручают описания болезней. Я по своему опыту знаю, что люди привыкают ко всему. Привык и я, когда взял в колледже курс зоологии, но повторять этот болезненный процесс больше не хотелось.

К счастью, проблема медицинского разрешилась сама собой. Я подавал документы только в пять профильных вузов Нью-Йорка (поскольку твердо настроился не уезжать из дома). Два, в том числе Колледж врачей и хирургов Колумбийского университета, отказали мне сходу – возможно, из-за квоты на евреев. В остальные три я ходил на собеседования и, как обычно, произвел не лучшее впечатление. Обратите внимание – не специально: я изо всех сил старался быть очаровательным и приятным, но это просто не мое – по крайней мере, так было в то время.

Меня отвергли все пять, когда я еще учился на третьем курсе, а когда я подал документы через год, отказы пришли еще быстрее.

Это ужасно разочаровало отца. Впервые его исключительный сын попробовал силы в чем-то значительном – и проиграл.

Полагаю, ему казалось, что в этом есть моя вина (а так оно и было), поэтому отношения между нами на какое-то время охладели. Сам я точно пострадал от уязвленной гордости – я все-таки человек. Моего лучшего друга по колледжу – с худшей успеваемостью, зато очень презентабельного, – приняли в медицинский, и ненадолго мной овладело болезненное чувство зависти, которое я почти никогда не испытываю.

Впрочем, я все же оправился, и дальнейшая жизнь только подтвердила мои мысли, что мне не дано быть врачом. Даже если бы денег на учебу хватило, меня бы подвергли новым унижениям, а затем и вовсе бы отчислили – просто потому, что у меня нет нужных способностей и, что важнее, подходящего темперамента.

Какой бы это был удар. Вот от него я бы мог уже и не оправиться. Я всегда вспоминаю об этом опасном периоде жизни с огромной благодарностью к прозорливости и уму тех, кто составлял требования для поступления и постарался не допустить меня в медицинский.

18. Футурианцы

Я стал «фанатом» научной фантастики (это слово – сокращение от «фанатика», я не шучу) в середине 1930-х. Под этим я имею в виду, что не ограничивался только чтением. Я пытался приобщиться к жанру. И самым доступным способом стали письма в редакцию.

Во всех фантастических журналах печатались колонки с письмами, читателей призывали писать. Больше всего меня интересовал журнал Astounding Stories («Изумительные истории»). Он начал жизнь в 1930-м в издательстве Clayton Publications. После мартовского выпуска 1933 года его вместе с Clayton задушила Великая депрессия, но эстафету приняли Street & Smith Publications – самый крупный издатель бульварного чтива.

Так через полгода после своей смерти Astounding воскрес с октябрьским выпуском 1933 года. И под творческим руководством редактора Ф. Орлина Тремейна быстро стал самым успешным научно-фантастическим журналом – и просто лучшим. Он существует и сейчас, хотя сменил название на Analog Science Fact – Science Fiction[28] («Аналоговый научный факт – научная фантастика»). В январе 1990-го журнал отпраздновал шестидесятый юбилей (но, к моему великому сожалению, я не смог прийти из-за болезни).

В Astounding я и написал свое первое письмо в 1935 году, и его напечатали. Как и любой фанат, я перечислил, какие рассказы мне понравились и не понравились, обосновал, почему, и попросил о гладких краях, а не типичных грубых из дешевой бумаги, которые крошились и оставляли повсюду ошметки. (В конце концов журнал стал печататься с гладкими краями. С таким решением тянули не из-за нелюбви к читателю. Сглаживание краев стоило денег.)

К 1938 году я писал в Astounding каждый месяц, и обычно меня печатали. Для меня это оказалось важнее, чем я мог себе представить.

Существовали и другие способы фанатеть. Некоторые знакомились друг с другом (например, через колонки с письмами – там указывались имена и адреса). Если жили неподалеку, то встречались, обсуждали рассказы, обменивались журналами и так далее. Это переросло в фан-клубы. В 1934 году один журнал придумал Фантастическую лигу Америки, и вступившие в нее читатели заводили друзей по всей стране.

Постоянно пропадая в кондитерской, я ничего не знал о фан-клубах, и мне даже в голову не приходило вступить в Лигу. Но одноклассник заметил мое имя в письмах из Astounding и в 1938 году прислал открытку с приглашением на встречи Фантастического клуба Квинса.

Это меня невероятно взбудоражило, и я тут же приступил к переговорам с родителями. Сперва надо следовало убедиться, что мне можно отлучиться из кондитерской. После этого – попытаться уговорить выдать деньги на проезд и пару лишних центов на случай, если мы в клубе пойдем перекусить или мне понадобится что-то купить.

Тут нужно уточнить, что я никогда не получал карманные деньги. Я работал за еду, кров, одежду и образование, и родители считали, что этого достаточно, как, впрочем, и я. О карманных деньгах я узнал из кино, комиксов и прочего, но меня не покидало со смутное ощущение, что это романтическая небылица.

Конечно, если мне требовались деньги на что-нибудь полезное (проезд до школы, обед или даже такие вольности, как кино), мне никогда не отказывали, но надо было просить. Только начав получать чеки за рассказы, я смог завести собственный банковский счет, и то с четкой оговоркой, что деньги пойдут на учебу и прочие неизбежные школьные расходы и ни на что другое.

Впоследствии мне казалось странным, что отец держал меня без гроша, но при этом свободно допускал к кассе. Конечно, мы записывали все продажи, и, если бы я время от времени забирал четвертак, это бы заметили, зато я вполне мог продать что-нибудь мелкое – сладости или сигареты, – а потом «забыть» положить деньги в кассу и прикарманить. Но меня хорошо воспитали, и подобное ни разу не приходило мне в голову, как, видимо, и отцу.

Так или иначе, получив деньги и разрешение