Я, Азимов. Мемуары - Айзек Азимов

Сейчас мы живем в обществе, где школьники употребляют наркотики, ходят в школу с оружием, избивают и иногда насилуют учителей.

В школах моего времени это было немыслимо. Я вел себя хуже всех потому, что перешептывался в классе. Я всегда находил что сказать о происходящем, и ничто не могло помешать мне шепнуть соседу об этом.

Тогда жертва наверняка хихикала, чем привлекала внимание учителя. Раз хихикавший всегда сидел рядом со мной, вывод был очевиден – и с меня не спускали глаз. Мне ни разу не удавалось отвести от себя подозрение.

Зачем я так себя вел? Почему не делал выводов? Сам не знаю. Может, я просто сперва реагировал, а потом уже думал. Так я себя веду всю жизнь, хотя в последнее время – все реже. Порой и сейчас, когда в голову приходит что-нибудь смешное, но совсем неуместное, оно слетает с языка раньше, чем я успеваю его прикусить.

Так, однажды в фойе театра, где ставили мюзикл Гилберта и Салливана (это моя страсть), во время антракта ко мне подошла женщина и попросила автограф. Я расписался (никогда не отказывал в автографах), и она сказала:

– Вы всего второй человек, у которого я попросила автограф.

– А кто был первым? – праздно поинтересовался я.

– Лоуренс Оливье[15].

И я с ужасом услышал свой ответ:

– Оливье гордился бы, если бы узнал об этом.

Я, конечно, просто пошутил, но женщина отшатнулась с таким видом, что можно было не сомневаться: она всем рассказала, какое я самовлюбленное и тщеславное чудовище.

Одними разговорами я не ограничиваюсь. В тот же вечер одна пожилая дама (а к тому времени, как вы понимаете, я и сам стал пожилым человеком) мне сказала:

– Я училась с вами в начальной школе.

– Правда? – ответил я, естественно, ее не узнавая.

– В школе № 202.

Я заинтересовался. Я и в самом деле учился в школе № 202 с 1928-го по 1930-й. Она продолжила:

– Я вас запомнила потому, что однажды учительница что-то сказала – уже не помню, что, – и вы ей ответили, что она ошибается. Она заспорила, и на обеденной переменке вы сбегали домой, вернулись с большой книгой и доказали, что она ошибалась. Помните?

– Нет, – сказал я. – Но это точно был Айзек Азимов. Еще не придумали другого такого школьника, который пойдет на все, чтобы унизить учительницу и напроситься на неприятности, лишь бы доказать свою правоту в каком-нибудь пустяке.

Да, в течение всей учебы мне было сложно с преподавателями – вплоть до докторантуры. Более того, было сложно со всеми, кто стоял выше меня в любой иерархии. Я не знал покоя, пока не стал работать только на себя. Я не рожден работать на других.

Если уж на то пошло, у меня есть сильные подозрения, что я не рожден быть и работодателем. По крайней мере, у меня ни разу не возникало желания нанять какого-нибудь помощника или секретаря. Чутье подсказывает, что из-за нашего общения работа только замедлится. Лучше трудиться одному, к чему я в итоге и пришел.

Меня иногда спрашивают, не вдохновил ли меня какой-нибудь учитель в школе и не мог бы я рассказать о нем поподробнее. Но я на самом деле не запомнил практически ни одного учителя – не потому, что они такие незапоминающиеся, а потому, что я слишком эгоцентричен. Впрочем, трое все же приходят на ум.

В первом классе у нас месяц преподавала одна упорная, добрая и любящая учительница (и черная – единственная черная учительница в моей жизни). Она подталкивала меня вперед, и, когда мне пришлось покинуть ее класс, я расплакался и сказал, что хочу к ней, а она меня погладила по голове и ответила, что мне придется уйти. Когда на следующий день я снова пытался проскользнуть на урок в ее класс, она вывела меня за руку.

В пятом классе была мисс Мартин, которая (в отличие от большинства учителей) меня любила и проявляла ко мне доброту, несмотря на все мои недостатки. Какое же это приносило облегчение.

В шестом классе была мисс Грауни с репутацией «строгой училки», повергавшая школьников в ужас. Она их ругала, кричала на них – порой и на меня. Я хотя бы привык к этому и переносил все стойко. По-моему, я ей тоже нравился – может, потому что явно ее не боялся. (Я довольно рано обнаружил, что «самому умному в классе» иногда спускают с рук чуть ли не убийство.)

11. Взросление

Наверное, каждый ребенок хочет вырасти и получить все права и привилегии взрослого. Очевидно, дети осознают, ограниченность своей жизни – когда родители вечно говорят, что можно, а что нельзя, когда не дают самостоятельно принимать решения и так далее. Так они делают вывод, что у взрослых есть невероятная свобода. (Позже они, скорее всего, еще поймут, что это лишь пропуск в куда более изнурительное рабство… но не будем об этом.)

Во времена моего детства взросление сопровождалось некоторыми специфическими изменениями во внешнем виде. Дети носили «shorties» – я имею в виду бриджи, которые застегивались на пряжки под коленками, а не брюки аристократов восемнадцатого века. И, конечно, приходилось надевать длинные гетры до колен. С возрастом к «shorties» нарастала тлеющая ненависть, ведь они были символом детства. Дети с нетерпением ждали, когда смогут впервые надеть «longies» – обычные штаны до щиколоток, без всяких пряжек.

Помню, как впервые надел длинные штаны. Я чуть не лопнул от гордости. Вышел на улицу и расхаживал по округе, чтобы другие заметили: в мире прибавился еще один взрослый. Но мне тогда было всего тринадцать, и я быстро узнал, что длинные штаны еще не делают тебя взрослым.

И все-таки меня поразило, когда немного погодя «shorties» пропали из обихода. Дети их больше не носят. Не знают этого дискомфорта – и это, по-моему, нечестно. Почему это меня заставляли носить знак позора, а сегодня никого не заставляют?

За мою жизнь случилось много перемен в одежде. В моей молодости каждый подросток носил кепку. Матерчатую кепку с козырьком. Козырек можно было заломить наверх или вниз, кепку можно было смять, делать с ней что хочешь – и она всегда оставалась пригодной для носки. Самый удобный головной убор в моей жизни; у некоторых были даже наушники для холодной погоды.

И вот их нет, пропали без следа. Слышал, в первых гангстерских фильмах кепки всегда носили злодеи, и потому американская публика – известная своей неспособностью думать самостоятельно, – от них отказалась.

Неважно.