Музеи жестокости. Бенинские бронзы, колониальное насилие и культурная реституция - Дэн Хикс

посредством подписания договоров с местными вождями. Три имперских парохода отправились вдоль побережья Западной Африки, а затем вверх по течению Нигера в Локоджу, которая половину столетия спустя стала военной штаб-квартирой Королевской Нигерской компании, а в тот период была избрана для строительства миссии и «образцовой фермы». Вскоре треть участников экспедиции погибла, а более половины оставшихся заболели малярией, и все предприятие превратилось в объект насмешек[96]. Но тогда эта совместная экспедиция Британского миссионерского общества, ученых Общества цивилизации Африки и торговцев Сельскохозяйственной ассоциации, мечтающих устроить африканские плантации по карибской модели, экспедиция, отправленная для подписания договоров и спонсируемая государством во имя человеколюбия и христианских ценностей, являлась не просто беспрецедентной, но и предопределила события и риторику 1890-х годов. Возможно, для Виктории события февраля 1897 года стали стимулом для достижения того, о чем мечтал покойный принц-консорт, и всего два года спустя, 17 мая 1899 года, королева сделала первый шаг, переименовав Музей Южного Кенсингтона в Музей Виктории и Альберта.

И все же описание событий февраля 1897 года предвосхитила серия статей, опубликованных в атмосфере того времени людьми, которые участвовали в разграблении Бенин-Сити. В феврале 1997 года, в столетнюю годовщину нападения, принц Эдун Акензуа отмечал: «История этих событий была написана теми, кто совершил это преступление» (Эйо, 2007:34)[97]. Это были статьи тех, кто придерживался взглядов, отраженных в стихотворении Редьярда Киплинга «Если», которое было написано в 1895 году: «Земля – твое, мой мальчик, достоянье».

Еще не завершившееся событие сформировалось благодаря таким работам, как «Город крови» (City of Blood) адмирала Реджинальда Бэкона, антропологическому очерку Генри Линга Рота «Великий Бенин: его традиции, искусство и ужасы» (Great Benin: its customs, art and horrors) и сенсационным обзорам в газете The Illustrated London News, которые писал находившийся тогда в Бенине специальный военный корреспондент Генри Чарльз Сеппингс Райт. Все началось с предполагаемого «жестокого убийства» девяти британских чиновников и торговцев под руководством заместителя комиссара Джеймса Филлипса: безоружная группа хотела встретиться с обой Бенина и просить его согласиться с условиями торгового договора. За «жестоким убийством» последовали сообщения о «звериной жестокости», «варварских традициях», «идолопоклонстве и варварстве», «бессмысленных жертвоприношениях», распятиях на дереве, телах с отрубленными головами, каннибализме, «варварских алтарях», политых человеческой кровью, «городе черепов», вони разлагающихся трупов людей, убитых во имя «культа дьявола», «чудовищных пытках», «демонических амулетах», которые целуют, давая знак палачу приступить к казни. Каждая новая история о варварстве бенинского правителя была ужасней предыдущей; повсюду распространялись невероятные слухи, запущенные Ричардом Бёртоном за несколько лет до начала попыток писать этнологические повести о вампирах[98], которые после его визита в Бенин-Сити в 1862 году в должности британского консула в Фернандо-По стали полны готического ужаса, и в особенности после публикации в мае 1897 года романа Брэма Стокера «Дракула»[99]. Здесь, в самом сердце акселерационного колониализма, где Бриллиантовый юбилей мог отмечаться через 60, а не 75 лет, благодаря «телеграфному реализму» фигура вампира стала символизировать «телеграфный» страх империи[100]. Как и история Дракулы, «модернизированная готика» рассказов о Бенине 1897 года манипулировала сомнениями людей викторианской эпохи в нравственности империализма, страхом перед уязвимостью западной цивилизации и существованием на территории Европы столь опасных различий[101].

Формирование информационного фона вокруг событий 1897 года в Бенине началось с сокрытия масштабов британского насилия, потерь среди народов бини и джекри, а также с появления идеи наказания. Смотрители западных музеев сыграли значительную роль в формировании этого фона, словно искажение фактов само по себе являлось священным и ценным предметом искусства, требующим сохранения.

К примеру, в 1981 году Уильям Фэгг, много лет являвшийся заместителем куратора отдела этнографии Британского музея, а также ведущий специалист XX века по истории бенинских бронз, принял предложение написать небольшую главу для книги Флоры Каплан «Образы власти: придворное искусство Бенина» (Images of Power: Art of the Royal Court of Benin), которая вышла в свет в 1981 году в честь выставки бенинского искусства в Художественной галерее Грей Нью-Йоркского университета. Эта глава называлась «Бенин: ограбление, которого не было» (Benin: The Sack That Never Was) и слово в слово повторяла риторику викторианских солдат: нападение было спровоцировано «жестоким убийством», «его целью было прекращение практики человеческих жертвоприношений», «массовых убийств не было», армия «не уничтожала город», его сожжение было случайностью, нет никаких доказательств «масштабных грабежей», если не считать «военной традиции XIX века» и «официальных» военных трофеев[102].

Не так давно Барбара Планкенштайнер описала «череду роковых недоразумений» и объяснила, что «экспедиция являлась возмездием за убийство членов британской миссии»[103]. Начиная с 1960-х годов ученые все чаще стали считать экспедицию для свержения обы Овонрамвена Ногбайси (Оверами), взошедшего на престол в 1888 году, не актом возмездия, а политическим событием, которое назревало уже давно[104].

Целью культурной некрографии объектов или истории гибели бенинских событий 1897 года, представленной в Музее Питт-Риверса, даже спустя 12 столетий является препятствование опровержению этой лживой истории, сфабрикованной самими участниками зверств. Историки, в особенности Филип Игбафе в своей книге «Падение Бенина: переоценка» (The Fall of Benin: a reassessment, 1970) и Роберт Хоум в книге «Возвращение в Город крови» (City of Blood Revisited, 1982), неоднократно предпринимали такие попытки, и я надеюсь, что в будущем их станет больше. Эта книга-вклад, написанная с точки зрения музейного смотрителя, антрополога и археолога, должна ускорить процесс, а не просто покончить с привычной риторикой, а также пойти наперекор общепринятому мнению, что в данном случае чревато появлением еще одного уровня интерпретации, пусть даже и в правильном ключе, и возобновлением дискуссии. Как и множество других накопленных слоев, которые, словно в черную дыру, засасывает в хранилища и витрины музеев, каждый новый текст представляет собой новый горизонт событий, откуда ничто не возвращается. Такой подход является не созерцательным, а кураторским и, следовательно, интервенционным, и его целью будет не разрыв с существующим дискурсом, а разрыв с заблуждениями и ловким обманом, вскрытие причин замалчивания и определение стадий смерти этнологических знаний. Эти стадии похожи не на отрезки креста англиканской архитектуры британских музеев викторианской эпохи, а на подробные описания 10 000 убийств. Таким образом, цель должна заключаться в текстовом «наращивании», своего рода чтении между слов и утрат, представляющих собой разные регистры знаний прошлого. Чтобы это произошло, необходимы археологические техники возвращения в прошлое, примером которых для меня является концепция Эберхарда Лэммерта как альтернатива вездесущему автору, с одной стороны, или первому лицу – с другой: физические, пространственно-временные сдвиги, Rückschritt, Rückgirff, Rückblick – шаг назад, возвращение, взгляд в прошлое[105]. В отношении бенинской трагедии 1897 года наша задача состоит в том, чтобы ускорить появление структурного взгляда в будущее, а также найти точку посттравматического «двойного осознания» материального присутствия ультранасилия.

За неимением лучшего определения создание белой проекции во временно́м смысле, которая сохраняется в музейных текстах, вроде