Музеи жестокости. Бенинские бронзы, колониальное насилие и культурная реституция - Дэн Хикс

торжества цивилизации как универсальной ценности. Разговоры об отмене рабства и миссионерском христианстве активно использовались для оправдания насилия, чему также способствовали академические дисциплины. Бытовало научное утверждение, что помимо белой цивилизации Европы и Америки других цивилизаций не существует, при этом в свидетели, судьи и суд присяжных призывались археологи и антропологи. При помощи таких стратегических поворотов – тактики инверсии – возникла дихотомия, которая, словно переменный ток, проходит через всю подражательную историю колониального насилия в выставочных залах викторианского этнологического музея.

Благодаря военному насилию «в стране воцарился мир»[115], после чего Королевская Нигерская компания совместно с Церковно-миссионерским обществом принялась осуществлять надзор за тем, чтобы «на смену бесконечным межплеменным войнам пришло некое подобие мира и постепенное исчезновение рабства»[116]. Виновники убийств заявляли, что только хотели положить конец «массовым жертвоприношениям для умилостивления божества»[117] и «пробудить в туземцах благотворное чувство страха», как выражался Генри Джонсон, бывший с 1878 по 1891 год архидиаконом Верхнего Нигера[118]. Британцы отдавали свои жизни на этом воображаемом кладбище европейцев ради «славной борьбы за спасение туземных народов Западной Африки от ужасов человеческих жертвоприношений, каннибализма и мук идолопоклонства»[119].

Люди, нарушавшие соглашения и фабриковавшие собственные версии бенинской трагедии, заявляли, что «любой н*** из самых низших слоев без угрызений совести готов лгать ради собственной выгоды, а зачастую, когда ему не удается добиться своего, он лжет по причине своего полного безразличия к правде и лжи» (Реджинальд Бэкон, 1897)[120].

И по сей день мои академические дисциплины, антропология и археология, и место моей работы (антропологический музей) являются соучастниками этой истории расизма и уничижительного изображения якобы «варварской» культуры, которая сводится к сугубо материальной форме. Грубая сила и экспозиции жестокости.

«Все знали, что целью этой экспедиции была не борьба с варварством, а установление торговых связей», – заявил парламентский представитель Восточного Мейо Джон Диллон в палате общин 2 апреля 1897 года[121]. Белая проекция превратилась в расовую идеологию милитаристского колониализма. В случае бенинской трагедии в 1897 году все началось с предлога, идеи, casus belli для обоснования карательной экспедиции: предполагаемое преступление и заезженные фразы о дискомфорте белых людей. Вполне возможно, что оба приносил в жертву рабов или пленников и, возможно, даже убивал заложников после начала обстрела королевского города. Однако разграбление Бенин-Сити – совсем другое дело. Временно́е измерение этой проекции, в которой непосредственное участие принимают музеи, частично обусловлено стремлением продлить насилие. Другая причина заключалась в создании иллюзии безвременности. Академическое отрицание истории Африки сохраняется и в наши дни, однако этот предрассудок редко озвучивается столь открыто и бесстыдно, как в знаменитых словах расиста из партии Тори и оксфордского историка Хью Тревора-Ропера в его популярной книге «Возникновение христианской империи» (The Rise of Christian Empire):

«Сегодня модно говорить о том, что европейская история обесценилась, словно историки прошлого уделяли ей слишком много внимания, а значит, в настоящем нам следует поступать наоборот. Студенты, как всегда соблазненные переменчивым ветром журналистской моды, требуют, чтобы им преподавали историю Черной Африки. Возможно, в будущем и появится какая-нибудь африканская история. Однако на данный момент ее нет или она слишком незначительна, потому что существует лишь одна история – история европейцев в Африке. Все остальное окутано тайной, как и исследования доколумбовой Америки. А тайна не является предметом истории. Прошу понять меня правильно. Я не отрицаю, что люди существовали даже в самых отсталых странах и в самые темные века и что там тоже было подобие политической жизни и культуры, представляющее интерес для археологов и антропологов. Но я полагаю, что история, по сути, представляет собой движение и при этом движение положительное. Это не просто фантасмагория меняющихся форм и костюмов, битв и завоеваний, династий и узурпаций, социального строя и социального распада. Если истории всех стран равны, как сегодня полагают некоторые, то не существует причин для изучения только одной истории, а не другой, поскольку мы не в состоянии изучить их все. В таком случае нам придется пренебречь собственной историей и погрузиться в бессмысленный круговорот варварских племен в живописных, но чуждых нам уголках земного шара, племен, чья главная историческая роль, с моей точки зрения, заключается в том, чтобы показать настоящему образ прошлого, откуда оно сбежало посредством истории. Или же мне следует сказать “трансформировалось”, чтобы избежать гнева специалистов по истории Средних веков?»[122].

Существующее и по сей день отрицание африканской истории берет начало в недавнем колониальном прошлом, а также в доколониальной истории. Идеология проецирования, которая началась с идеи об инциденте и наказании, придавала, придает и, возможно, будет и далее придавать непреходящий глянец каждой военной операции в этом незаконченном эксперименте, каковым являлся и продолжает являться корпоративный колониализм.

Подвергнуть сомнению подачу этого события означает подвергнуть сомнению все несоразмерное, все, что умаляется и что превозносится, а также понять, какие темы не просто являются несопоставимыми, а сами определяют свою продолжительность, шагая в ногу со временем. Приглушенное молчание музейных галерей, демонстрирующих украденные объекты культуры и молчаливую идеологию белого превосходства, представляет собой пример того, о чем я пытаюсь сказать в своей книге.

Чтобы положить конец этой системе, мы должны попытаться склеить фрагменты, как поступают с разбитыми глиняными изделиями археологи, чтобы придать видимость внешней формы. Археология начинается там, где мы делаем видимыми преобразования форм. В случае с музеем «мировой культуры» эти преобразования, к стыду всех кураторов, происходили посредством насилия – длительных и незавершенных циклов «дискомфорта белого человека и белой проекции»[123].

Вначале предлогом была борьба с работорговлей, как в случае с печально известным обстрелом Лагоса в 1851 году, когда Западноафриканская эскадра наносила удары с моря по королевскому дворцу, чтобы свергнуть обу Косоко и заменить его на бывшего обу Акитойе. Это положило начало периоду «консульского правления» десятилетие спустя, в 1861–1862 годах, приведшего к аннексии Лагоса и его превращению в британскую колонию и протекторат. Со временем были придуманы и другие предлоги. «Белый человек приносит войну», – так якобы сказал своим вождям оба Овонрамвен, узнав о приближении Филлипса[124]. Идея белой проекции стала оправданием массовых зверств, жестокости и культурного демоцида. Такие процессы не являются последствиями единственного инцидента или нападения – их претворяют в жизнь годами. Трагедия в Бенин-Сити в 1897 году стала лишь малой частью более масштабного события, которую мы можем назвать «Нулевой мировой войной».

5. «Нулевая мировая война»

«Когда регулярная армия участвует в боевых действиях против нерегулярных войск или против армии, которая по уровню вооружения, организации и дисциплины ощутимо ей уступает, обстоятельства кампании начинают резко