Батя одного хулигана - Алёна Амурская

- Рома, ну нельзя же так...

Но именно этого он и добивался. Проверить, как далеко можно зайти.

Однако я не стала бурно реагировать. Подошла к доске, взяла мел и крупно написала его фамилию: ГАРАНИН. Затем повернулась к нему и спокойно сказала:

- Теперь точно запомню.

Глава 7. Ангельские методы

Глава 7. Ангельские методы

Хихиканье стихло.

Следующие двадцать минут я провела, как при хождении по тонкому льду: шла по программе, но ощущала каждый взгляд, каждое движение. Одни создавали бесконечный шум, другие изучали меня неуверенными взглядами.

Рома не участвовал ни в чём. Он просто сидел, скрестив руки, и наблюдал. Так, как взрослые смотрят на ситуацию, которую заранее решили проигнорировать.

Когда я прошла между рядами и положила ладонь на плечо мальчику, который слишком громко стучал карандашом, а потом подошла к доске, чтобы объяснить задание, младший Гаранин вдруг громко сказал:

- А если я не хочу писать?

- Тогда нарисуй, - ответила я, не отрываясь от мела. - Только аккуратно. Без дыр в тетради.

Теперь класс захихикал уже как-то иначе, гораздо расслабленнее. Рома чуть нахмурился, будто не ожидал, что его попытку обесценить переведут в шутку.

- А вы… на него не сердитесь? - тихо спросила девочка с косичками, сидевшая с аккуратно сложенными на парте руками прямо передо мной. Та, что пыталась в начале урока одернуть Рому.

Видно было, что она из тех, кто всегда пишет ровно по линейке и первым тянет руку. Будущая отличница.

- Нет, - ответила я, улыбнувшись ей. - Если говорить спокойно, слышно лучше.

Она кивнула, серьёзно, по-взрослому, и добавила почти шёпотом:

- Просто другие сразу ругаются. Даже если он не хотел.

В этот момент дверь приоткрылась - несмело, как будто кто-то боялся потревожить класс. В проёме показалась моя Сашка. Щёки пылают, глаза блестят, портфель криво висит на одном ремешке.

- Мам… то есть… Ангелина Андреевна, - запыхавшись, неуверенно пробормотала она. - Я… я просто не нашла сменку в раздевалке. Сначала одну туфельку искала, потом вторую…

Класс мгновенно оживился и зашептал: «Это её дочка!». Я выдохнула, стараясь не улыбнуться слишком явно:

- Понимаю. Бывает. Но на урок всё равно нужно приходить вовремя. Выбери себе место и садись.

Саша огляделась. Почти все парты были заняты. Только в самом конце класса, у окна, стоялаособняком парта Ромы. Он сам туда пересел ещё при практикантке, которая вела их до меня, и та не стала спорить. Видимо, не хотела связываться со своевольным сыном директора. С тех пор место рядом с ним пустовало - Рома расшугал всех, кто пытался подсесть.

Покосившись на обращенные к ней лица одноклассников, Саша целеустремленно направилась именно туда.

- Можно с тобой? - спросила она тихо, по-детски искренне.

Рома поднял на неё взгляд из-под тёмной чёлки. Он чуть дёрнул подбородком, будто удивился её смелости, и коротко, холодно сказал:

- Не надо. Это моё место.

По рядам прошли смешки, кто-то хихикнул:

- Ну всё, сама виновата, никто рядом с Гараниным не садится!

Саша растерянно оглянулась, щёки вспыхнули, но всего на секунду. Потом она быстро моргнула, стряхивая с себя неловкость, и с самым обычным, даже немного весёлым видом беззлобно сказала:

- Ну ты и бука!

Прозвучало это так, словно моя дочка ставила диагноз плюшевому мишке.

Класс снова захихикал, но уже теплее, без подкола. Рома чуть нахмурился, но ничего не ответил. Только отвёл взгляд к окну, делая вид, что ему неинтересны её слова. А Саша пожала плечами и решительно направилась к первой парте, где сидела прилежная девочка с аккуратным бантом.

- Можно, я с тобой сяду? - спросила она.

- Конечно, - кивнула девочка и с готовностью отодвинула стул в сторону.

Я не стала никак комментировать ситуацию.

У моей дочери всегда было удивительное умение не обижаться на неприветливый тон. Она всегда была у меня как маленькое солнышко, которое греет, даже если кто-то на него бурчит. Так что тут скорее стоило беспокоиться за душевное спокойствие маленького хулигана, на которого она явно нацелилась с намерением во что бы то ни стало подружиться.

Когда до конца урока оставалось минут десять, в классе наконец воцарился редкий, почти мирный покой, который бывает только когда авторитет учительницы более-менее устаканился в головах детей. Кто-то рисовал домики и кошек, кто-то старательно выводил своё имя в прописях, кто-то тихо стирал ластиком до дыр, наслаждаясь самим процессом.

Я мельком взглянула на часы и успела подумать, что всё-таки справилась, и моя первая неделя не началась с хаоса. Вот только Рома сидел у окна, не двигаясь. Локоть на парте, подбородок на ладони, взгляд куда-то туда, где за стеклом в солнечных лучах качались школьные качели...

И вдруг я ощутила, что за мной наблюдают. Это чувство было почти физическим, как лёгкое касание между лопатками.

Я обернулась и вздрогнула.

В узком прямоугольнике стеклянной вставки в двери по ту сторону стоял директор Гаранин. Руки в карманах, плечи прямые, на лице - ни эмоции, ни улыбки. Только сдержанное внимание, от которого становилось не по себе. Наши глаза встретились на секунду, и я невольно выпрямилась, сделала вид, что поправляю журнал, и вернулась к доске.

Его молчаливое наблюдение длилось, пока не прозвенел звонок, разрушив напряжение. Класс будто взорвался. Десятки отодвигаемых стульев заскрипели разом, карандаши покатились по полу, девочки загомонили, а мальчишки начали толкаться.

- Так, - я подняла ладонь, - не выходим, пока не уберёте с парт. У нас занятие заканчивается только после уборки.

Кто-то закатил глаза, кто-то фыркнул, но всё же стал собирать тетради. Рома не двигался. Сидел, уставившись в окно, и делал вид, что всё это не имеет к нему никакого отношения.

- Рома,