Принцип Черчилля. Стань личностью — добьёшься успеха - Хельге Хессе

В отличие от воспоминаний других государственных деятелей в книгах Черчилля нет сведения счетов с противниками. Хотя он часто пишет о спорах, борьбе и оскорблениях, но он никогда не пишет о людях, с которыми боролся, в уничижительном тоне. Его более поздняя книга «Великие современники», вышедшая в 1937 году, — яркое тому доказательство. Хотя в этом сборнике эссе он описывает также людей, к которым относится по меньшей мере противоречиво — например, Герберта Генри Асквита или Джорджа Бернарда Шоу, — а его характеристики полны иногда язвительной иронии и отточенной резкости, однако ни один из портретов нельзя назвать злобным или унизительным. Наоборот, книга пронизана человеческим теплом и приязнью, Черчилль явно старается понять каждого из описываемых деятелей.

Отвращение и ненависть были чужды Черчиллю. Единственным исключением был Гитлер. Во время Второй мировой войны Черчилль сказал своему личному секретарю Джону Колвиллу: «Я ни к кому не испытываю ненависти, кроме Гитлера. На это есть профессиональные причины». Поэтому о немецком диктаторе Черчилль в «Великих современниках» пишет резче всего, но при этом все равно старается быть объективным.

Черчилль всегда отдавал должное успехам других, причем по убеждению, а не для того, чтобы мотивировать кого-то, и уж совсем никогда по расчету.

Признание чужих успехов было у Черчилля всегда глубоким и искренним, он восхищался чужими победами от чистого сердца, а не потому, что это сулило какую-то выгоду или — как позднее на руководящих постах — чтобы мотивировать людей. Об этом свидетельствует поведение Черчилля в одном эпизоде во время англо-бурской войны в Южной Африке в 1899 году, когда он снова был военным корреспондентом. Бронепоезд, в котором находился Черчилль, попал в засаду. Машиниста ранили в лицо, рана сильно кровоточила, и он хотел сбежать. Черчилль пробрался к паровозу, сумел уговорить раненого, что снаряд никогда не попадает дважды за один день в одного и того же человека, и пообещал ему награду за отвагу. Машинист, без которого бронепоезд не мог ехать, в конце концов согласился остаться, смог привести поезд в движение и спас от гибели многих раненых солдат. Прошло десять лет, а власти так ничего и не сделали для этого человека. Но Черчилль тем временем стал государственным секретарем Министерства внутренних дел, вот тут-то он и выполнил свое обещание. Он сделал все для того, чтобы машинист и кочегар паровоза получили орден Альберта, высочайшую награду, которой могут быть отмечены за отвагу гражданские лица.

Ни в косм случае нельзя недооценивать влияние стиля жизни Черчилля на его успех: «Я убежден, что невозможно заниматься самыми серьезными делами в мире, если ничего не смыслишь в самых приятных». Ограничений в удовольствиях для него почти не существовало, его тянуло к развлечениям, стоившим недешево: к хорошей еде, комфорту во время поездок, к дорогим винам, карточным играм с высокими ставками.

Черчиллю подходило только самое лучшее. И это тоже заставляло его добиваться чрезвычайных результатов. Ведь такую жизнь надо было оплачивать.

Однажды, живя в отеле, он снял трубку. Звонили из дирекции, чтобы узнать, нет ли у него каких-либо пожеланий. Изменив голос, Черчилль ответил, словно был слугой:

— Господин Черчилль легко довольствуется самым лучшим.

Отношение Черчилля к деньгам сводилось к двум правилам. Во-первых, расходы определяются потребностями, а не возможностями. Во-вторых, если разрыв между доходами и расходами слишком велик, надо увеличить доходы. Таким образом, склонность Черчилля к роскоши привела к неожиданному результату: он старался как можно больше иметь и зарабатывать денег. Признаем, несколько странный способ планирования финансов, но Черчилль поступал именно так.

В свое время, еще когда он служил лейтенантом в Индии, Черчилль пытался получить от матери дополнительное вспомоществование. Но вскоре понял бесплодность своих усилий. И не потому, что его мать была скупа, а потому, что она тоже любила жить на широкую ногу. Она жаловалась на свое неумение считать деньги. Он получал от нее в пересчете на сегодняшние деньги 2500 евро в месяц, и ему этого не хватало.

В одном из писем матери он пишет: «Если уж быть совершено откровенным, то нет никакого сомнения, что мы оба, и ты, и я, одинаково легкомысленны, расточительны и экстравагантны. Мы оба знаем, что хорошо, и хотим это иметь. А оплата — это дело будущего… Мне нравятся все твои экстравагантные поступки — больше, чем тебе мои, — и мне кажется самоубийством, когда ты тратишь 200 фунтов на бальное платье, точно так же, как тебе, когда я покупаю лошадь для поло за 100 фунтов. И все-таки я думаю, у тебя должно быть это платье, а у меня — лошадь. Загвоздка в том, что мы чертовски бедны».

Занявшись писательским трудом, он нашел наконец желанный источник денег. В 1903 году, после своих приключений в англо-бурской войне, которые окончательно сделали его знаменитостью, гонорары за публикации, а также весьма выгодные поездки с публичными чтениями принесли ему 10 000 фунтов. По сегодняшним меркам — 700 000 евро.

В письме он признавался матери: «Я очень горжусь тем, что среда миллиона моих ровесников нет никого, кто меньше чем за два года сумел бы заработать 10 000 фунтов, не имея никакого начального капитала».

Принцип Черчилля, что он должен иметь только самое лучшее, виден и в том, как он обошелся с заработанными деньгами. Он отдал их финансовому эксперту и богатому предпринимателю сэру Эрнесту Касселу, чтобы тот распоряжался этим состоянием и приумножал его. Биограф Черчилля Рой Дженкинс очень метко заметил: если бы Черчилль брал уроки игры на фортепьяно, то только у самого знаменитого в то время британского композитора Эдуарда Элгара, а если бы ему понадобилась медсестра, то речь могла бы идти не меньше как о Флоренс Найтингейл.

Во всем, что делал Черчилль, он старался достичь максимального результата.

Как уже было упомянуто, Шарль де Голль однажды заметил, что Черчиллю по плечу самые трудные задачи, при условии, что это — великие задачи. Этим высказыванием он попал в «десятку» и выразил в одном предложении силу и слабость стиля жизни Черчилля. Ставя своей целью только лучшее и величайшее, он сам создал фундамент своего величия. Оборотной стороной такого созданного им самим образа была повседневная жизнь, то, что относится к бытовой сфере, в его случае — рутинная работа, например, в должности, которая не особенно увлекала его и приносила слишком мало возможностей и славы. Как раз должность канцлера Казначейства, которую он себе напророчил еще в юности, оказалась всего лишь исполнением романтического желания, потому что таким образом он достиг величия своего отца. Но для него это было ничто: и потому, что финансовые