Измена. Ультиматум на всю жизнь - Ася Исай

— Мы должны решить, как быть дальше. Обе девочки останутся в школе. Но такие инциденты повторяться не должны. Я поговорю с классным руководителем, с психологом. А вы, как отец… — я смотрю на Артура, и слово «отец» отдаётся во рту горьким привкусом, — вы должны объяснить своей дочери, что семья — это не только кровь. И что оскорблять кого-то за то, что у него нет отца или матери, — это низко. Независимо от обстоятельств.

Артур кивает медленно. Он всё ещё смотрит на меня.

— Элина Вячеславовна, — делает акцент на моем отчестве, и теперь в голосе нет ни деловитости, ни холода. Только что-то очень личное. — Мы поговорим. Обязательно поговорим. Не только об этом.

Кажется, это обещание адресовано совсем не Заре…

Дверь закрывается. Я остаюсь одна. Сажусь за стол. Кладу ладони на холодное дерево. И позволяю себе, наконец, закрыть глаза и просто дышать. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Пока карусель в голове раскручивается все сильнее. Пока мир за окном продолжает заволакивать серой, холодной, неумолимой пеленой.

Глава 15

Глава 15

Лето в наших краях недолгое. Мокрый асфальт школьной парковки отражает свинцовое сентябрьское небо, словно разбитое зеркало, где жёлтые листья кружатся и тонут в лужах под упорным барабаном дождя.

— Элина Вячеславовна, возьмите зонт, — охранник пытается отдать мне что-то розовое с феечками, явно из коробки потеряшек.

— Спасибо, Петр. Добегу, — киваю и не спеша выхожу, подставляя холодным каплям лицо.

Отказываюсь от зонта не потому, что брезгую феечками, а только потому, что внутри все кричит от боли и внешнее воздействие — единственный способ хоть как-то переключить чувства. Но реальность такова, что шанса избегать боли больше нет.

Он стоит у капота моей машины. Широкие плечи чуть ссутулены под пальто, уже потемневшим от дождя. В его глазах вспыхивает всё сразу. Ярость, боль, недоумение.

В груди что-то резко сжимается, воздух режет лёгкие. Я останавливаюсь в трёх шагах. Ноги наливаются тяжестью, мокрый асфальт кажется скользким под подошвами. Запах его парфюма пробивается сквозь сырость и аромат ковра из прелых листьев, а во рту мгновенно становится сухо.

— Артур, — вырывается у меня хрипло.

Он отталкивается от машины и делает шаг ближе. Капли дождя висят на ресницах, собираются и падают. Челюсть сжата, желваки ходят под кожей.

— Почему ты ничего не сказала? — голос низкий, но дрожит от сдерживаемой ярости. — Была беременна. От меня. И скрыла. Просто сбежала.

Пальцы впиваются в ремень сумки. Дождь стекает по шее за воротник. Я вспоминаю ту ночь в поезде. Стекло, к которому я прижималась лбом, пока Москва оставалась позади. Вспоминаю, как рожала в одиночестве, как акушерка положила Арину мне на грудь, а вокруг была только белая пустота.

— Ты имел право? — склоняю голову набок. — После того вечера? Ты четко дал понять, что я никто и никаких дел со мной иметь не желаешь. Я просто ответственно выполнила твое желание.

Он делает ещё шаг. Теперь совсем близко. Я чувствую тепло его тела даже сквозь сырой воздух. Дыхание вырывается белым паром.

— Я был идиотом тогда. Но ты не имела права скрывать. Это моя дочь.

Внутри всё переворачивается. Гнев и вина сплетаются в тугой узел, который мешает дышать. Я вижу, как Арина делает первые шаги, как в бреду температуры шепчет «мама» в три часа ночи, как в пять лет спрашивает про папу, а я глажу её по голове и лгу.

— Это моя дочь. У тебя же тогда было занятие поважнее, — это обида говорит во мне. — Новая жизнь. Новая любовь. Тем более у девочек совсем небольшая разница в возрасте… тебе явно было чем заняться.

Слова бьют точно в старые раны. Я вздрагиваю. Глаза щиплет от горячего жара, который поднимается из груди.

Он видит мою реакцию, и ярость в его глазах гаснет. Остаётся только шок и тяжёлая боль.

— Элина…

Он протягивает руку, но не касается. Просто держит в воздухе. Старое притяжение шевельнулось где-то глубоко, и это пугает сильнее всего.

— Ты, может, и имел право знать, — произношу еле слышно. — Но не горел желанием хоть что-то разузнать или исправить после того вечера. Просто гордо и красиво пошел жить свою жизнь. А я боялась. Боялась, что ты заберёшь её. Или что не захочешь. Заставишь… Семнадцать лет я растила её одна. И ты теперь появляешься из ниоткуда и собираешься меня в чем-то винить⁈ — шиплю сквозь зубы.

— Я… — голос будто простужен, будто сломлен. — Я не знал. Не знал, как сильно ты боялась. Я думал… думал, что ты просто ушла, потому что я повел себя как идиот. А ты пряталась. Прятала ребёнка. — Он проводит мокрой ладонью по лицу, стирая дождь и, возможно, что-то ещё. — Я виноват. Во всём. В том вечере, в том, что не остановил мать, в том, что не искал тебя по-настоящему. Но я хочу всё исправить. Хочу быть частью её жизни. Если ты позволишь. Если она… если вы обе позволите.

Из-за машины, из тени крыльца, раздаются быстрые шаги по лужам. Шуршание мокрых листьев. Поворачиваюсь и внутри всё обрывается.

Арина стоит в трёх метрах. Глаза широко раскрыты, лицо мокрое, слёзы текут по щекам.

Она слышала всё.

Глава 16

Глава 16

Она делает шаг ближе, мокрые волосы хлещут по лицу. Тело дрожит так, что плечи ходят ходуном. Глаза у неё огромные, почти чёрные от расширенных зрачков, и в них уже нет ни капли детской доверчивости. Только ярость, смешанная с такой глубокой болью, что у меня подкашиваются ноги.

— Арина… — Слова застревают, превращаются в хрип. Я протягиваю к ней руку, ладонь дрожит.

Артур стоит неподвижно, в полном оцепенении. Он смотрит на Арину так, будто видит то, что не может быть правдой. Вода стекает с его ресниц, по скулам, по линии челюсти, но он даже не моргает.

— Дочь… — голос ломается на середине слова, будто кто-то отключил дыхание.

Арина отшатывается, будто обжегшись. Её губы дрожат, потом сжимаются в тонкую белую полоску. Она разворачивается так резко, что мокрый край пальто хлещет по ногам, и бежит. Каблуки стучат по лужам, разбрызгивая грязную воду, волосы развеваются мокрым чёрным флагом. Шуршание листьев под ногами, которое слышно даже сквозь барабан дождя.

Я бросаюсь