Измена. Ультиматум на всю жизнь - Ася Исай

— С того дня, как ты ушла, все пошло наперекосяк. Мать заболела. Она умерла еще до того, как Зара родилась. Амина оказалась сукой, которой нужны были только деньги. На правах беременной жены вела себя как королева. И ушла. Почти сразу после родов. Оставила Зару в роддоме и уехала с любовником, опустошив сейф. Я остался один. С новорождённой. И теперь я чисто случайно узнаю, что у меня есть ещё одна дочь, которую я даже не видел.

Слышу, как скрипят качели в школьном дворе, как смеются старшеклассники у крыльца. Но всё это далеко. Внутри меня будто что-то обваливается. Жалость вспыхивает сильнее. И одновременно страх сжимает запястья ледяными пальцами. Дыхание становится поверхностным.

— Это ничего не меняет, — голос звучит жёстче, чем я хотела. — Ты сделал свой выбор. Я… Я просто пыталась защитить себя и своего ребенка.

— Ты в одностороннем порядке решила у меня ее отобрать.

— Артур, ты на помолвке ясно дал понять, кто твой главный приоритет и что видеть меня не хочешь. Уехав, я спасала себя. Я понятия не имела, что уезжаю уже не одна.

— Когда узнала ты могла…

— Не могла. Ты был счастливо женат. И явно не нуждался ни в ребенке, ни во мне. Этот разговор ни к чему не приведёт.

Разворачиваюсь. Каблуки стучат по лужам, разбрызгивая грязную воду. Сердце колотится где-то в горле, но я не оборачиваюсь.

— Я буду за вас бороться, — доносится сзади. Голос хриплый, но уже твёрдый. — За обеих. За тебя. За неё. Я не уйду.

Я не отвечаю. Просто иду к входу. Внутри школы тепло, почти душно. Киваю Петру на вахте, прохожу мимо учительской, поднимаюсь на второй этаж. Ноги ватные. В кабинете закрываю дверь и прислоняюсь спиной к дереву. Руки всё ещё дрожат.

Последние годы уже очень редко, но я вспоминала его. Думала, как сложилась судьба, как могла бы. Но ни одна моя фантазия ни на миллиметр не приблизилась к реальности. На расстоянии тысяч километров мы все эти годы растили своих детей в одиночку. Черт…

День тянется вязко. Уроки, звонки, бумаги. Я стараюсь не думать. Но после большой перемены ко мне забегает завуч.

— Элина Вячеславовна, в коридоре ваша Арина и новенькая Зара…

Срываюсь с места сразу. У окна стоит бледная Арина и рядом надменная Зара, которая уже сколотила себе свиту. Между ними воздух дрожит от злости.

— Твоя мать украла моего отца, — шипит Арина так, что слышно на весь коридор. — Украла и бросила тебя. А теперь ты ещё и…

— Отец просто умеет выбирать, — отвечает Зара ровно, почти с улыбкой. — И выбрал лучшее. Нас. А ты осталось никому не нужной.

Я подхожу быстро. Каблуки стучат по линолеуму.

— В мой кабинет. Обе. Сейчас.

Они идут молча. Сажусь за стол, они — напротив. Руки Арины сжаты в кулаки на коленях. У Зары пальцы спокойно лежат на сумке.

— Понимаю, что сейчас происходит, — говорю спокойно, но твёрдо. Голос не дрожит, хотя внутри всё ещё холод. — Но школа не место для личных разборок. Вы обе будете держать себя в руках. Или я вынуждена буду…

— Я просто знаю, кто мой отец. И он никогда…

— Хватит. Обеим. Здесь — учитесь. Если ещё раз услышу подобное в публичном поле — будут последствия. Понятно?

Они молчат. Арина смотрит в пол. Зара — прямо на меня, глаза тёмные, непроницаемые. Я киваю на дверь. Они выходят. В кабинете остаётся только тяжёлая тишина.

Он сказал, что будет бороться.

А я не знаю, есть ли у меня силы, чтобы позволить ему это сделать.

Глава 18

Глава 18

«Ты всю жизнь мне врала».

Эти пять коротких слов имеют вес, форму и даже собственную, обжигающую температуру. Они пульсируют в висках ядовитым неоном, отдаются тупой болью где-то под рёбрами, там, где обычно живет материнская нежность.

Фраза Арины всё ещё резонирует в моей голове, пока я сижу напротив Наташи в её крошечной кухне.

Старенький пузатый чайник уже давно щёлкнул, выпустив облако пара, и теперь густое, влажное тепло висит над нашими кружками. Я обхватываю горячий фарфор онемевшими пальцами, но этого спасительного кипятка катастрофически не хватает, чтобы согреть ту ледяную пустоту, которая стремительно разрастается внутри. Кожа горит от соприкосновения с горячей керамикой, а внутри меня бьет неконтролируемая дрожь.

— Сказала это… и просто ушла, — отодвигаю кружку по выцветшей клеенке и опускаю взгляд на свои покрасневшие ладони. — Я злюсь, Наташ. Господи, как же я злюсь. На себя. На него. На то, что семнадцать долгих лет по кирпичику выстраивала эти глухие стены, защищала наш с ней маленький мирок, а он… Он просто появился из ниоткуда, как ни в чем не бывало, и снес к чертям собачьим всю мою жизнь одним своим присутствием. И теперь моя собственная дочь смотрит на меня так, будто я абсолютно чужой ей человек. Будто я монстр.

Наташа молчит. Она сидит напротив, завернувшись в кардиган, и медленно, методично водит подушечкой указательного пальца по ободку своей чашки. В этой кухне слышно лишь монотонное тиканье настенных часов в виде сковородки да глухой гул машин за окном. Она не перебивает. Дает мне выплеснуть этот яд.

— В этой жестокой игре нет и не может быть победителей, — воздух кажется сухим и горьким на вкус. — Мы все разбежались по своим углам, как побитые собаки, зализывающие свежие раны. И как жить дальше — абсолютно непонятно. Что мне делать с этим страхом? С мыслью, что она уже не вернётся ко мне? Что она выберет человека, которого видит впервые в жизни, просто назло мне? Что я снова останусь одна. Только теперь окончательно. Без единственного смысла своей жизни.

Я отвожу тяжелый взгляд к окну. За стеклом, в желтом свете уличного фонаря, в бешеном танце кружит первый, колючий снег. Снежинки бьются о стекло и мгновенно тают, оставляя после себя лишь мокрые, кривые дорожки, похожие на слезы. Мой голос падает до едва различимого шепота:

— Вечерами он приходит. Стоит под моей дверью. В первый раз я так испугалась, что у меня потемнело в глазах. Смотрела в глазок, затаив дыхание. Руки в карманах пальто. Голова опущена. А потом узнала. Но не открываю. Внутри меня идет целая война. Жалость