Измена. Ультиматум на всю жизнь - Ася Исай

Все социальные надстройки, все страхи, вся моя хваленая выдержка и железобетонный самоконтроль рассыпаются в пыль.

Я больше не директор школы. Я не женщина с разбитым сердцем. Я просто мать, у которой прямо сейчас, в эту самую секунду, заживо сгорает ребенок.

Я отшвыриваю Зару от себя с такой силой, что она падает обратно на бампер скорой.

Резко вскакиваю на ноги. Ледяная вода хлюпает в домашних тапочках, но я не чувствую ни холода, ни влаги. Я вообще ничего не чувствую, кроме концентрированного, животного, абсолютно иррационального безумия.

Я разворачиваюсь к пылающему зданию.

Огонь уже сожрал крышу зимнего сада, вырываясь наружу гигантскими, голодными языками. Густой, смоляной дым валит из разбитых окон, застилая звезды. Где-то там, в этом кромешном, раскаленном аду, заперта моя девочка. Мой смысл жизни. Мое всё.

И я срываюсь с места.

Я бегу прямо туда. Навстречу ревущему зверю.

— Эй! Женщина, стойте! Куда⁈ — кричит кто-то сбоку.

Чья-то рука в плотной перчатке пытается схватить меня за плечо, но я выкручиваюсь, словно дикая кошка, и бегу дальше.

Жар становится невыносимым. Он бьет в лицо упругой, раскаленной волной, мгновенно высушивая слизистую глаз. Воздух здесь не просто горячий — он состоит из пепла, искр и ядовитого угара. До стеклянных дверей, за которыми бушует огненный шторм, остается десять метров. Пять. Три.

Я уже готовлюсь закрыть лицо руками и броситься прямо сквозь разбитое стекло, прямо в этот адский котел, когда происходит то, чего я никак не ожидаю.

Наперерез мне бросается высокая, темная фигура.

Мужские руки обхватывают меня поперек туловища. Удар такой силы, что из легких выбивает весь жалкий остаток кислорода.

— Пусти! — ору сорванным, нечеловеческим голосом, начиная извиваться с яростью обезумевшего животного. — Пусти меня! Там моя дочь! Пусти!

Я бью, пинаюсь ногами в воздухе. Мои ногти впиваются в чужие руки, царапая кожу сквозь ткань. Я готова убить любого, кто встанет между мной и моим ребенком.

— Элина! Стой! Приди в себя!

Этот голос.

Сквозь гул пламени, сквозь вопли сирен, сквозь мой собственный оглушительный визг, этот низкий, хриплый, надорванный баритон прошивает меня насквозь электрошоком.

Артур.

Поднимаю на него взгляд. Его глаза… Боже, его глаза. В них нет ни следа того надменного, самоуверенного, расчетливого бизнесмена, которого я знала. Там плещется такой же первобытный, голый, разорванный в клочья ужас, какой сейчас пожирает меня изнутри. Его лицо серое, как пепел, падающий на нас с неба. Губы сжаты в тонкую, побелевшую линию.

— Пусти меня, Артур! — рыдаю, вцепляясь обеими руками в лацканы его пальто, пытаясь отшвырнуть его с дороги. Слезы текут по щекам, смешиваясь с сажей, застилая зрение. — Она там! Она сгорит! Я должна… я должна туда пойти!

Семнадцать лет назад на той проклятой помолвке, — он разжал пальцы. Он отпустил мою талию, чтобы не испачкать свою идеальную репутацию. Он позволил мне упасть в грязь, выбрал себя, свой комфорт, свой статус.

Но не сейчас.

Сейчас Артур делает то, что разрушает всю мою выстроенную годами систему координат.

Его лицо искажается судорогой. Мышцы на челюсти ходят ходуном, когда он стискивает зубы так, что слышен скрип. Он перехватывает мои руки, отрывает их от своей одежды и с колоссальной, жестокой силой отшвыривает меня назад, прямо в подоспевшие руки спасателей.

Я отлетаю на несколько метров, больно ударяясь спиной о грудь какого-то пожарного в боевке.

— Я не потеряю вас обеих! — рычит Артур.

Этот крик перекрывает гул пожара. В этих шести словах, брошенных мне в лицо, — вся боль, всё раскаяние, вся невыносимая тяжесть его семнадцатилетнего одиночества и искупления. Это не слова. Это клятва, подписанная кровью.

Прежде чем я успеваю сделать вдох, прежде чем успеваю дернуться вперед, Артур делает то, от чего мое сердце окончательно останавливается.

Одним резким, хищным движением он сбрасывает с плеч свое дорогое пальто, бросая его прямо в черную грязь под ногами. Оно падает, как сброшенная змеиная кожа, как символ всей той фальшивой, богатой жизни, ради которой он когда-то предал нас.

Он не ждет пожарных. Он не ждет, пока они развернут рукава или наденут на него кислородную маску. Он даже не оборачивается.

Артур наклоняет голову, закрывая лицо рукавом пиджака, и на полной скорости врывается прямо в зияющую, плюющуюся огнем пасть разбитых дверей школы. Туда, где температура плавит металл. Туда, где нет кислорода.

— Артур!

Но ответом мне служит лишь оглушительный грохот обваливающейся где-то внутри здания потолочной балки и сноп раскаленных, ярко-оранжевых искр, взметнувшихся в черное небо.

Густой, непроглядный, удушливый дым мгновенно смыкается за его спиной, проглатывая его целиком. Без остатка.

Мои ноги окончательно отказывают. Я оседаю прямо в грязный снег, чувствуя, как пожарные пытаются оттащить меня дальше от здания, за оцепление. Их голоса звучат как сквозь толщу мутной воды. Сирены превращаются в белый шум. Огонь ревет, пожирая мою школу, моего ребенка и мужчину, которого я, как оказалось, никогда не переставала любить.

Мир вокруг меня сжимается до размеров пылающего дверного проема, за которым только что исчезла вся моя жизнь. И в наступившей внутри меня абсолютной, звенящей тишине я понимаю только одно: если они не выйдут оттуда… я умру прямо здесь.

Глава 20

Глава 20

Время теряет свою привычную форму, превращаясь в раскаленную, тягучую смолу, которая медленно, капля за каплей, затапливает мои легкие с каждым прерывистым вдохом.

Минуты больше не состоят из секунд. Они состоят из хруста лопающегося от сумасшедшей температуры стекла, из утробного, голодного рева пламени, из криков пожарных и воя сирен.

Неотрывно смотрю на зияющую черную пасть дверного проема. Туда, где бушует огненный шторм. Туда, где исчезла вся моя жизнь. Мой ребенок. И мужчина, который только что шагнул в этот ад с голыми руками.

«Господи, пожалуйста…» — эта беззвучная молитва бьется в моей голове заезженной пластинкой. Я не знаю, кому молюсь. Я просто отдаю Вселенной всё, что у меня есть, умоляя вернуть их.

Секундная стрелка делает очередной оборот, вонзаясь ржавым гвоздем в мое сердце. Прошло две минуты? Пять? Десять? В таком огне не живут. Там плавится металл. Там лопается бетон.

Чьи-то сильные руки в плотных перчатках грубо хватают меня за плечи, пытаясь поднять из грязи, оттащить за желтую ленту оцепления. Женский голос врача скорой помощи кричит что-то мне в самое ухо, но её слова доносятся словно сквозь толщу мутной, тяжелой воды. Белый шум.

Вырываюсь с яростью обезумевшего животного, цепляясь онемевшими,