Измена. Ультиматум на всю жизнь - Ася Исай

Сзади раздаются тихие, размеренные шаги. Я не отрываю взгляда от Артура, когда Борис останавливается в полуметре от меня.

Его присутствие здесь кажется сюрреалистичным. Он приехал, как только узнал. Примчался поддержать, спасти, подставить свое надежное плечо, как делал это всегда. Он идеальный. Мужчина, с которым у меня могло бы быть тихое, уютное, безопасное будущее.

Борис молчит. Он смотрит на меня. Я кожей чувствую его тяжелый, проницательный взгляд. Он сканирует мой профиль,, мои глаза, в которых сейчас отражается только один человек. Мужчина, лежащий на больничной койке по ту сторону стекла.

— Как они? — голос Бориса звучит ровно, тихо.

— Живы, — не поворачиваю головы. Не могу отвести взгляд от мерно вздымающейся груди Артура. Мне нужно видеть каждый его вдох, чтобы дышать самой. — Девочки в терапии. Просто надышались дымом да пару ссадин и синяков. Он… врачи говорят, кризис миновал. Ожоги второй и третьей степени. Сильное отравление. Но он будет жить.

Борис делает медленный вдох. Он делает шаг ближе, останавливаясь рядом со мной у стекла. Смотрит на Артура.

А затем смотрит на меня. И в этот момент он видит всё. Ему не нужны мои объяснения. Не нужны оправдания или долгие разговоры о том, что между нами происходит.

Борис — умный человек. Он умеет читать между строк. И прямо сейчас он читает собственный приговор. Он понимает, что какую бы заботу он ни проявлял, какие бы безопасные гавани ни предлагал, эту связь, выкованную в пламени, скрепленную общей кровью и семнадцатилетней болью, ему никогда не разорвать. Опоздал. Не в этой жизни.

— Я привез тебе кофе и чистые вещи, — тихо говорит он, ставя бумажный пакет на стул у стены. Никаких сцен. Никаких упреков. Только забота. — Тебе нужно переодеться и выпить горячего.

— Спасибо, Борь, — наконец поворачиваю к нему голову. В моих глазах блестят слезы, а во взгляде — бесконечная благодарность за его понимание.

— Я пойду, Элина. Тебе сейчас не до меня. Да и… я здесь лишний.

Я не спорю. Не пытаюсь из вежливости удержать его. Это было бы жестоко по отношению к нему. Я просто киваю, чувствуя, как ком подкатывает к горлу.

— Спасибо тебе. За всё.

— Держись, — Борис коротко, ободряюще сжимает мое плечо. Его пальцы теплые, надежные, но они не вызывают во мне ни единого отклика. Чужие.

Он разворачивается и медленно идет по коридору к выходу. Звук его шагов становится всё тише, пока окончательно не растворяется в гудении вентиляции. Он уходит из моей жизни так же тихо и благородно, как и вошел в нее.

А я снова поворачиваюсь к стеклу.

Глава 22

Глава 22

Люминесцентные лампы над головой жужжат назойливыми мухами. Моя жизнь решается прямо сейчас, а я могу думать только об этом навязчивом звуке.

— Элина Вячеславовна, вы понимаете серьезность ситуации?

Голос следователя, лишенный всяких человеческих интонаций, бьет по барабанным перепонкам тяжелым молотом. Мужчина щелкает автоматической ручкой добивая. Щелк. Щелк. Щелк. Этот звук отмеряет секунды до конца моей жизни.

Я смотрю на стопку казенных бумаг, небрежно брошенных на больничную кушетку рядом со мной. Черный, сухой шрифт сливается в одну сплошную, ядовитую линию.

«Нарушение требований пожарной безопасности, повлекшее тяжкие последствия». «Незаконное проникновение несовершеннолетних на объект повышенной опасности в ночное время». «Халатность».

— Школа сгорела дотла. Ущерб исчисляется десятками миллионов, — следователь поправляет воротник рубашки, врезающийся в его дряблую шею. — Хуже то, что на вверенной вам территории, едва не погибли двое детей. Системы пожаротушения в восточном крыле сработали с опозданием. Охрана отсутствовала на посту. Как директор, вы несете полную материальную и уголовную ответственность. Это реальный срок, Элина Вячеславовна. От пяти до семи лет колонии общего режима.

Я закрываю глаза, чувствуя, как привычный мир снова слетает с катушек.

— Закройте свой рот и слушайте меня внимательно, майор, — тихо, но с такой ледяной, угрожающей силой произносит Артур, что температура в палате падает ниже нуля.

Он только пришел в себя, и мне позволили к нему зайти. Мы успели только поздороваться, как нас прервал следователь.

Артур медленно, преодолевая судорогу в обгоревших мышцах, поворачивает голову ко мне. В его потемневших глазах мелькает что-то настолько глубокое, настолько пронзительно-болезненное, что у меня перехватывает дыхание. А затем он снова смотрит на следователя.

— Директор школы ни в чем не виновата. Возгорание произошло по вине моих работников.

Тишина, рухнувшая на палату, становится оглушительной. Кардиомонитор отбивает учащенный ритм его сердца — пип… пип… пип…

— Ч-что простите? — следователь моргает, его автоматическая ручка замирает в воздухе.

— Моя строительная компания проводила ремонт в зимнем саду, — чеканит Артур, не моргнув и глазом. Ложь льется из его уст так гладко, так безупречно, словно он репетировал её годами. — Недобросовестные подрядчики, нанятые моей компанией, грубо нарушили технику безопасности. Я лично подписывал акты допуска этих идиотов на объект. Вина полностью лежит на юридическом лице моей компании и на мне, как на генеральном директоре.

— Артур… — пытаюсь прервать поток лжи, но…

— Элина.

Одно слово. Один властный, останавливающий жест его левой, незабинтованной руки. И я замолкаю, поперхнувшись собственным воздухом.

— Мои адвокаты будут здесь через двадцать минут, — продолжает Артур, глядя на следователя так, словно он та самая муха, жужжащая на потолке. — Они привезут вам все необходимые договоры подряда. Моя компания выплатит все государственные штрафы. Я беру на себя полное, стопроцентное финансирование восстановления школы. До последнего кирпича. Мы возместим моральный и материальный ущерб городу. А вы, майор, прямо сейчас закрываете дело против Элины Вячеславовны в связи с отсутствием состава преступления с её стороны.

— Но…

— Иначе завтра утром вы проснетесь без погон, без пенсии и без будущего. Я понятно излагаю?

Следователь судорожно сглатывает, его кадык дергается под туго затянутым узлом галстука. Он медленно кивает, пятясь к двери, словно оказавшись в клетке с раненым, но все еще смертоносным тигром.

Дверь захлопывается. Мы остаемся одни.

Мои колени окончательно подкашиваются. Оседаю прямо на жесткий больничный стул рядом с его кроватью. В ушах шумит кровь.

Семнадцать лет назад он выбрал свою безупречную репутацию, свои акции, свой статус «золотого мальчика». Он пожертвовал мной ради того, чтобы не запачкать свое имя скандалом.

А сейчас…

Сейчас этот мужчина, едва выбравшийся с того света, добровольно, хладнокровно,