Чёрная Пятница! - Кирилл Геннадьевич Теслёнок

Лера моргнула. Раз. Два. Три…

Охранник замер.

Пауза затянулась. Он наклонился к зеркалу ближе, и на его гладком лице впервые появилось что-то вроде выражения.

— Хм, — сказал он. И повернулся к напарнику: — Отражение моргнуло четыре раза. На девке заяц. Чё делаем?

У меня внутри всё подобралось. Рука сама поползла к карману с пятнашками, хотя что я собирался делать с горстью советской мелочи против двух шкафов, я придумать не успел.

Кинуть в глаза? Так стёлками закрыты.

Лера стояла очень прямо, полностью неподвижно. Только пальцы левой руки дрогнули, потянувшись к кольцу на большом.

И она явно была растеряна. Вот что было страшнее всего: по её лицу, по этой окаменевшей маске, я видел, что для неё это такой же сюрприз, как для меня.

Второй охранник лениво повернул голову. Оглядел Леру сверху вниз, как оглядывают паллету с товаром.

— Четыре? — он махнул рукой. — Похрен, пусть проходит. Оно внутри сгорит.

— Принято, — первый отставил зеркало.

— Простите, — не выдержал я. — А можно уточнить? Что значит «заяц»? Что значит «сгорит»? Это… это входит в стоимость?

— Безбилетник, — равнодушно пояснил первый, убирая зеркало на полку. — Прицепился где-то. Мелкий, раз только на моргание проявился. Внутри такие долго не живут. Хозяин не любит зайцев.

— А девушка? Девушка при этом…

— Девушка ничего не почувствует. Наверное.

«Наверное» мне решительно не понравилось. Лере, судя по лицу, тоже. Она коротко глянула на меня, и в сапфировых глазах я прочитал целую телеграмму: «Молчи. Потом. Внутри поговорим».

А у меня в голове уже щёлкали счёты. На ней что-то сидит. Прямо сейчас. Сидело, может, весь день. В такси и даже в барбершопе, пока она мне воротник поправляла. И кулон, её хвалёный мерзлый обсидиан, детектор с многолетним стажем, не пискнул ни разу.

Вывод напрашивался неприятный: кулон не панацея. Хочешь вычислить аномалию — нужна комплексная проверка. Зеркало, соль, монеты, кот. Чем больше способов, тем выше шанс.

Тем временем первый охранник достал с полки новую вещь. Стеклянную колбу с притёртой пробкой, идеально чистую, пустую и от этого какую-то особенно неприятную.

— Правило заведения, — отчеканил он. — Ваш выдох в качестве залога.

— Мой… что?

— Выдох. В колбу.

— В каком смысле залог? Под какой процент? Какие условия возврата? Есть договор?

Лера ткнула меня локтем в бок:

— Кротов. Просто выдохни туда.

— Я логист, Соколова. Я не отдаю активы без накладной.

— Выдохни. Туда.

Ну раз вы настаиваете…

Я взял колбу. Стекло было тёплым, что почему-то напрягало сильнее, чем если бы оно было ледяным. Поднёс к губам и выдохнул, стараясь не думать, что именно я сейчас отдаю и по какому курсу.

Воздух внутри повёл себя неправильно. Вместо того чтобы просто запотеть на стенках, он сгустился в белёсый туман, закрутился воронкой и стёк на дно. А там начал сворачиваться, уплотняться, лепиться в форму.

Через пару секунд на дне колбы сидела жабка.

Белоснежная туманная жабка. Плотная, основательная, с брюшком. Сидела она с невозможным достоинством, сложив лапки, и глядела на меня снизу вверх снисходительно, как ревизор на стажёра.

— Это… — я прокашлялся. — Это что?

— Форма выдоха, — охранник забрал колбу и заткнул пробкой. — Отражает суть.

— Суть. Ага. И моя суть — довольная жаба.

— Очень серьёзная жаба, — уточнил охранник, глянув на дно колбы. — Редко такие спокойные попадаются.

Ну конечно. Жабо-бухгалтер. Он всё-таки существовал, я это знал. И теперь у меня было вещественное доказательство. Сидит, смотрит, явно уже прикидывает, под какой процент сдать эту колбу в субаренду.

Охранник шлёпнул на стекло стикер со штрих-кодом, пропикал его тем самым сканером и поставил колбу на стеллаж.

И вот тут я разглядел стеллаж целиком.

Колб там стояли сотни. Ряды и ряды, до самого потолка. В большинстве туман был белым и спокойным: спали себе свернувшись какие-то птички, рыбки, клубки пушистые. В некоторых туман был чёрным, густым, как мазут, и не двигался вовсе.

А в паре колб туман бился о стекло. Метался, расплющивался о стенки, собирался в подобие ладоней и колотил, колотил изнутри, беззвучно и безостановочно.

Я быстро отвёл глаза. Есть вещи, которые лучше не рассматривать, если хочешь потом спать свои законные часы перед парами.

— Номерок, — мне в ладонь легла латунная бирка с цифрой 214. — Не терять. Не передавать. Не проглатывать.

— А что, были прецеденты с прогла…

— Были. Теперь девушка.

Лера взяла колбу без единого лишнего движения и выдохнула. Аккуратно, как всё, что она делала.

Туман закрутился. И начал меняться.

Сначала я подумал, что там цветок. Потом — что механизм. А потом разглядел, и у меня пересохло во рту.

На дне колбы билось сердце. Настоящее, анатомическое, с желудочками и дугой аорты, только сотканное из инея, полупрозрачное и хрупкое на вид, как ёлочная игрушка. Оно билось. А сбоку, прямо в аорту, был вставлен старинный серебряный ключик. Как от заводной шкатулки.

Ключик медленно проворачивался сам по себе, с тихими щелчками, и только после каждого щелчка сердце позволяло себе удар. Тик — удар. Так — удар. Мне даже почудилась музыка, тоненькая, шкатулочная, на самой границе слуха.

Красиво? Красиво. Если бы не иглы.

Сердце было проткнуто насквозь. Десятками длинных серебряных игл, во всех направлениях, как подушечка в швейном наборе. И сквозь ушко каждой иглы тянулась нить, тончайшая, ледяная, почти невидимая. Нити уходили вверх, к пробке, натянутые, как струны. При каждом ударе сердце чуть расширялось, натыкалось на иглы, и удар выходил жёстким, неестественно ровным.

Ни одного сбоя или лишнего движения. Идеальный ритм.

Потому что любое лишнее движение — это игла.

Я стоял и смотрел, и что-то у меня в груди сжималось совсем не метафорически. Это чё получается. Она вот так живёт? Каждый день, каждую пару, каждую улыбку своей свите — на струнах? Держит себя на десятках игл, чтобы ни один удар не вышел из ритма, чтобы никто ничего не заметил, чтобы не сорваться?

Жесть, Соколова. Вот это, я понимаю, самоконтроль. У меня жаба, а у неё вот это.

Лера на колбу не смотрела. Смотрела чётко перед собой, в стену, и по окаменевшим скулам было понятно: она знает, что там. Или догадывается. И моё разглядывание ей сейчас как соль на рану.

Я отвернулся. Есть вещи, которые не обсуждают. Их заносят во внутренний блокнот и молчат.

Охранник заклеил её колбу, пропикал, поставил рядом с моей. Жаба и сердце оказались соседями по полке. Жаба,