Повесть об ужасе. История готического романа - Эдит Биркхед

«Удольфских тайнах» (1794) героиня играет, скорее, номинальную роль – это заметное смещение акцентов. Само изменение названия несет смысловую нагрузку: если предыдущие произведения миссис Радклиф можно было отнести к традиционному роману, то теперь она делает решительный шаг в сторону усиления мистической атмосферы и нарастания напряжения. Ее творческий поиск напоминает путь Скютропа из «Аббатства Кошмаров»[73] – персонажа, о котором говорится: «Он весьма склонен любить таинственность ради таинственности; точнее, он прибегал к тайне для достижения своих целей, но избирал лишь те цели, какие требовали тайны»[74].

В начале повествования миссис Радклиф сдержанно вводит сверхъестественные мотивы. Мы живем верой и движемся вперед, питаемые надеждой на грядущие мистические перипетии. Первый том погружает нас в безмятежные картины домашнего уюта в Шатоле-Вер. Вместе с Эмилией и ее умирающим отцом мы совершаем путешествие по Апеннинам, не ощущая пока тревожных предзнаменований. Во втором томе повествование резко врывается in medias res[75]. Тетушка Эмилии, к несчастью, связывает свою судьбу с жестоким деспотом Монтони. Преследуя корыстные цели, он перевозит жену и племянницу из праздничной Венеции в зловещий Удольфо. После изнурительного странствия через суровые горные кряжи и сумрачные леса мы с наступлением ночи достигаем замка Удольфо. Его мрачный облик и залы, наполненные тенями, внушают столь явственный ужас, что, переступая порог, мы внутренне готовимся к самым страшным испытаниям. Это предвкушение одновременно манит и парализует страхом – мы трепещем, представляя, какие тайны скрывают эти стены. На каждом шагу нас настигают леденящие душу явления: протяжные вздохи ветра; отголоски неведомых шагов; крадущиеся тени; скользящие призрачные фигуры; необъяснимые стоны; таинственные музыкальные переливы. Все это терзает впечатлительную душу Эмилии, которой суждено провести ночь в заброшенной комнате – с дверью, запирающейся, как это часто бывает в готических романах, лишь снаружи. Но куда страшнее видимых ужасов, будь то непогребенный труп или невыразимый кошмар за черной вуалью, оказываются те неосязаемые, рожденные воображением страхи, что овладевают Эмилией, когда она пересекает зал в попытке разгадать тайну исчезновения тетушки:

Эмилия, вводимая в заблуждение длинными тенями колонн и колеблющимися бликами света между ними, поминутно останавливалась, воображая, что видит какое-то существо, движущееся в отдаленной перспективе, и, проходя мимо колонн, боялась поднять глаза: ей все чудилось, что вот-вот выскочит из-за них что-то страшное[76].

Если вырвать этот фрагмент из общего повествования, он уже не вызывает у читателя прежнего страха, однако в контексте романа сцена мастерски демонстрирует причудливые игры взбудораженного воображения. «Удольфские тайны» отличаются столь масштабным и напряженным сюжетом, что решение дополнить его еще одной локацией – замком с привидениями Ле-Блан – выглядит избыточным.

Метод миссис Радклиф нередко вызывал жесткие упреки: критики осуждали ее за затянутые, отложенные разъяснения якобы сверхъестественных явлений. При этом ее подход не лишен вариативности. В отдельных эпизодах разгадка приходит почти мгновенно. Так, когда служанка Аннета, не склонная хранить тайны, делится с Эмилией сведениями об истории Лаурентини – прежней обитательницы замка, – обе женщины погружаются в острое нервное напряжение:

Эмилия, заразившаяся страхами Аннеты, внимательно прислушивалась; все было тихо, и Аннета продолжала… «Вот опять! – вдруг крикнула Аннета. – Я слыхала еще раз!» «Тише!» – остановила ее Эмилия, вся дрожа. Обе стали опять прислушиваться и продолжали сидеть не шевелясь. Эмилия услыхала тихий стук о стену. Звук повторился. Аннета громко вскрикнула, вслед затем дверь медленно отворилась. Это была Катерина, пришедшая сказать Аннете, что ее зовет барыня[77].

Нечасто случается, чтобы внезапное прозрение наступало так стремительно. Гораздо типичнее для миссис Радклиф – удерживать читателя в состоянии тревожного ожидания на протяжении долгого времени. Кульминацией психологического напряжения становится эпизод с тайной под черной вуалью, испытывающий пределы человеческого терпения. В начале второго тома Эмилия, не в силах противостоять роковому притяжению скрытой картины, принимает решение взглянуть на нее. «Эмилия шла вперед нерешительными шагами и приостановилась перед заветной дверью, прежде чем решилась отворить ее; наконец она вошла в комнату и направилась прямо к картине, по-видимому, заключенной в раму необыкновенной величины и помещавшейся в темной части комнаты. Опять Эмилия запнулась на мгновение и наконец робкой рукой подняла покрывало, но тотчас же выронила его; то, что она увидала перед собой, вовсе не была картина… В ужасе она бросилась вон из комнаты, но, не успев добежать до двери, без чувств грохнулась на пол»[78].

Постепенно Эмилия обретает душевное равновесие, однако кошмар образа под черной вуалью продолжает мучить ее сознание. Лишь ближе к финалу третьего тома миссис Радклиф наконец снисходит до разъяснений: она раскрывает не только то, что Эмилия вообразила, увидев картину, но и подлинную суть изображенного на ней.

«Подняв занавес, она увидела там не картину, как ожидала, а в углублении стены человеческую фигуру мертвенной бледности, распростертую во весь рост и окутанную могильным саваном. Что еще усиливало ужас зрелища – это то, что лицо казалось частью разложившимся и изъеденным червями, которые виднелись на лице и на руках… Но если бы она решилась повторить опять, то ее страх и иллюзия исчезли бы, как дым, – она убедилась бы, что это не труп, а фигура, сделанная из воска… Один из членов Удольфской фамилии в чем-то провинился перед святой церковью и был осужден – в виде кары – созерцать ежедневно, в продолжение нескольких часов восковую фигуру, похожую на человеческий труп в период разложения… маркиз даже включил в свое завещание распоряжение, чтобы его потомки хранили эту фигуру»[79].

Сознавая, сколь странной должна показаться такая природа тщательно оберегаемой тайны, миссис Радклиф ссылается на «записи, свидетельствующие о жестокости, с которой суеверные монахи порой обращались с людьми», однако подобное объяснение столь неубедительно и далеко от наших ожиданий, что, возможно, стоило бы позволить Кэтрин Морланд и прочим читателям самим угадывать истину, не разочаровывая их резко неожиданной развязкой. Мало кто испытывает удовольствие от того, что его ожидания столь кардинально рушатся. Скелет синьоры Лаурентини оказывается куда менее впечатляющей «наградой» за долгое напряжение, чем можно было предположить. Впрочем, к моменту раскрытия тайны читатель уже успевает усвоить горький урок: секретам миссис Радклиф доверять не стоит – финал почти наверняка обернется разочарованием. Так, зловещий голос, вторящий словам Монтони, оказывается вовсе не криком бесплотного духа, пробуждающего «смущенный пристыженный дух, что бунтует в груди мужчины», а речью заключенного Дюпона, отыскавшего один из многочисленных потайных ходов. Кровать с черным бархатным покрывалом в «проклятой» комнате скрывает не кошмарное видение, возникшее в воображении Эмилии и Аннеты, а всего лишь пирата, опасающегося разоблачения. Призрачные фигуры, скользящие вдоль крепостных стен и исчезающие в глубине темных коридоров, в итоге оказываются столь же материальными, как