Повесть об ужасе. История готического романа - Эдит Биркхед

однозначно признать – в ее книгах немного. Ошибка Льюиса – в стремлении заставить сердце читателя биться еще сильнее и поддерживать это состояние почти непрерывно до конца романа. Пытаясь достичь физически и психически невозможного, он обрекает себя на катастрофу. Если у Радклиф «скелеты» надежно запрятаны в семейном шкафу, то Льюис демонстративно выставляет их напоказ. В романах Радклиф пугающая тень рассеивается как раз в тот момент, когда мы считаем, что приблизились к разгадке: после долгих блужданий в сумраке фантастических ужасов она резко распахивает ставни, впуская свет разума. В мире Льюиса нет зыбких теней – он без предупреждения швыряет читателя в ослепительный дневной кошмар, где ужасы царят беспрестанно.

Мэтью Грегори Льюис получил образование в Вестминстерской школе и колледже Крайст-Чёрч, однако наиболее сильный отпечаток на его литературное становление, судя по всему, наложил год, проведенный в Веймаре (1792–1793) – Там он интенсивно занимался изучением немецкого языка и случайно встретился с Гёте, который для него был прежде всего автором «Страданий юного Вертера». О Шиллере Льюис упоминает сдержанно, замечая, что тот «написал еще несколько пьес помимо „Разбойников“»[96]. Вероятно, Льюис был знаком с рядом ключевых произведений немецкой литературы того времени: с «Ардингелло» Гейнзе (1787), «Абдаллахом» Тика (1792–1793) и «Уильямом Ловеллом» (1794–1796), со многими из бесчисленных драм Коцебу, с романами Вейта Вебера и прочими примерами того, что Томас Карлейль охарактеризовал как «факультет чаши и кинжала», где неизменно и в изобилии присутствовали: «Черный лес и Луб-берланд[97]; чувственность и ужас; призрак монахини и чарующий лунный свет; шумные разбойники с внушительными усами и повадками горных котов; сентиментальные плаксы и мрачные людоеды; привидения и иные сомнительные личности»[98].

На протяжении жизни Льюис, судя по всему, неизменно тяготел к литературе, способной будить сильные эмоции: волновать душу, щекотать нервы, шокировать или ужасать. Реалистичность и естественность не входили в круг его эстетических предпочтений. Отдельные произведения из сборника «Романтические повести» (1808), такие как «Окно дядюшкиной мансарды», являют собой поразительную безвкусицу. Его творческий метод сродни работе художника, малюющего рекламные вывески: главное – во что бы то ни стало завладеть вниманием зрителя, и ради этого он склонен к утрированию, гиперболизации и намеренной деформации действительности. Рассказывают, что как-то его упрекнули за введение в повествование чернокожих стражников в стране, где таковых никогда не бывало, на что он ответил, что с тем же успехом сделал бы их небесно-голубыми, если бы полагал, что это впечатлит сильнее[99]. Относительно «Монаха» он сам признавался: «К сожалению, работая над ним, я полагал, что чем ярче будут мои краски, тем больший эффект произведет картина»[100].

Одним из первых его опытов в художественной прозе стал роман, впоследствии переработанный им в популярную драму «Призрак замка». Премьера состоялась в 1798 году, а в 1820 году мисс Сара Уилкинсон переделала пьесу обратно в роман. Льюис щедро громоздит жестокости и нелепости, но у него есть несомненный дар подбирать ситуации, идеально работающие на сценический эффект. Кольридж метко назвал эту пьесу «плодом греха Шума, Пены и Непостоянства»[101], и она настоящая находка для любителей отыскивать «параллельные отрывки». Знаменитый роман «Монах» Льюис написал летом 1794 года, когда ему было всего двадцать лет и он служил атташе британского посольства в Гааге. Он закончил книгу всего за десять недель. После выхода в свет в 1795 году роман подвергся резкой критике – его обвиняли в богохульстве и непристойности.

«Монах», несмотря на отдельные остроумные находки, по сути, остается произведением незрелым – хотя и отнюдь не детским. К примеру, он выглядит значительно более продуманным, нежели «Застроцци» и «Сент-Ирвин» Шелли, но характерные черты юношеского письма – бурная фантазия, гиперболизация чувств и характеров, язвительный цинизм, нетерпимость и композиционная несвязность – в «Монахе» присутствуют в полной мере. Сюжет состоит из двух слабо сопряженных между собою линий. Первая – история Раймонда и Агнессы, в которую искусно вплетены легенды об Окровавленной монахине и Вечном жиде. Эта часть нередко публиковалась как самостоятельное произведение. В ней повествуется о трагической судьбе влюбленных, разлученных из-за церковных устоев и деспотизма родителей и обреченных на тяжкие испытания. Льюис не щадит читателя, описывая физические мучения Агнессы с отталкивающими подробностями: он намеренно выводит безобразие за границы того, что допустимо с художественной точки зрения. Счастливый финал выглядит неправдоподобным. Связь между двумя сюжетными линиями устанавливается через эпизод, где Амбросио, уже стоящий на пороге собственных чудовищных преступлений, сурово осуждает Агнессу за грех, аналогичный тому, который сам намеревается совершить. Однако эта связь поверхностна, и внимание читателя постоянно рассеивается. В истории Амбросио персонаж Антонии практически не влияет на собственное падение – она безвольна, словно гипсовая статуя, поверженная землетрясением. Образ Матильды выглядит более живым, хотя автор непоследователен в его раскрытии: характер героини меняется по ходу повествования, а ее предыстория не вполне согласуется с финалом. Матильда явно не состоит в сговоре с дьяволом, когда в пылком монологе обращается к Амбросио (считая его спящим): «Но придет время, когда ты убедишься, что моя страсть чиста и бескорыстна. Тогда ты пожалеешь обо мне и прочувствуешь все тяготы моих бед»[102]. Однако когда появляется дьявол, он обращается к Амбросио с такими словами: «Я увидел, что ты добродетелен не из принципа, а из тщеславия, и выбрал подходящий момент для соблазнения. Я заметил, что ты преклоняешься перед образом Богоматери, как язычник перед идолом. Я велел одной из своих подчиненных, ловкой демонице, приобрести такой же облик, и ты легко поддался обольщениям Матильды»[103].

Противоречие бросается в глаза, однако этот изъян не имеет большого значения – ведь вся история в целом неправдоподобна. Трансформация характера Амбросио, несмотря на старания Льюиса обосновать ее воздействием внешних обстоятельств, происходит чересчур стремительно.

Льюис хорош именно тогда, когда позволяет себе ребячество и жизнерадостность. Его мальчишеские гиперболы заставляют Леонеллу, тетку Антонии, сделаться персонажем пантомимы, невольно замешавшимся в мелодраму, но карикатура забавна именно своей грубостью. Она пишет красными чернилами, чтобы передать «румянец своих щек», когда отправляет слова поддержки графу д'Оссорио. Эта и другие ребяческие шутки более терпимы, чем попытки Льюиса изобразить страсть или описать характер. Смелые броские брызги цвета, выразительные, страстные лица, преувеличенные жесты присутствуют на каждой странице, а его стиль столь же экстравагантен, как и его образы. Иногда, чтобы подчеркнуть свою точку зрения, он использует короткие отрывистые предложения, но чаще мы погружаемся в беспорядочный поток слов. Он наслаждается декламационным языком сцены, и все его персонажи говорят так, будто находятся за рампой и кричат оттуда на галерку.

Один хладнокровный критик с чутьем хорошего детектива столь безжалостно вскрыл источники